– Не знаю, – пожал плечами Емельян. – Я так, к слову… В том смысле, что он из царства капитала – он его вассал. Божествами там служат прибыль, выгода и корысть – такая неказистая троица. Отличаются они друг от друга только мощностью внутреннего заряда, а по сути это всё синонимы алчности. Просто порой она откровенна, а порой натягивает маску экономической пользы, производственной необходимости или какого-нибудь справедливого эквивалента. При том что универсальный эквивалент здесь, как ты понимаешь, – деньги. Они ведь могут превращаться практически во всё – в вещи, еду, власть, удовольствия… Так что в целом они, деньги, составляют уже не только предметную, но и духовную основу того обжитого пространства, куда мы с тобой ввергнуты за грехи наши. – Красоткин почесал переносицу. – А если конкретно о Гладышеве… Ему пятьдесят семь. Но выглядит хорошо – спортивный, холёный. Катя показывала в айфоне фотографии с Цейлона – они туда летали в марте. Всё как полагается: вот они на берегу океана, вот на Львиной скале, вот у золотого Будды в пещерах Дамбуллы, вот в бунгало с бассейном, а вот верхом на слоне…
О чём говорил Емеля, я толком не знал – писать путеводитель по Шри-Ланке мне не довелось.
– Что-то у неё не так с семейно-эротическими фантазиями – всё время к антиквариату тянет, – резко заметил я, почему-то задетый всей этой историей.
В ответ мне достался сочувственный взгляд.
– Короче, вот её рабочий телефон. – Красоткин протянул листок. – Дальше, Парис, давай сам. О тебе она не спрашивала, но видно было, что держит в голове – уж больно старательно обходила любую близкую тему, чтобы не дай бог не задеть. А то чёрт знает что соскочит с языка… Понимаешь, да? Отсюда и рассказ о фирме, и фотографии в айфоне, и турусы о муже. То есть умолчание достаточно красноречиво, и дурачок смекнул бы. А сам я, первым, разговор про тебя не заводил, ты уж не обессудь.
Мы сидели у меня дома на 7-й линии, что называется, «всухую» – ни вина, ни какого-то другого веселящего напитка, помимо чая, – поскольку Емеля собирался вслед за тем идти на встречу с врачом-мануалом. На этот раз встреча была без медицинских предписаний – решившись на знакомство, Красоткин подкараулил целителя у кабинета и, пустив в дело свою пленительную улыбку, добился согласия на рандеву. Сегодня в его планах были романтические посиделки в грузинском ресторанчике.
Кажется, мы оба, не сговариваясь, входили в какую-то новую для нас эпоху. Пользуясь метафорой Огаркова, скажу так: жизнь, как лента транспортёра, бежала нам навстречу, и – нате вам – вывалила под ноги вот такое будущее.
Кстати, об Огаркове. В новостные сюжеты, посвящённые двадцатилетию издательства, попали и работы Серафима, развешенные в залах (телевизионщики даже подсняли некоторых известных широкому читателю авторов, присутствовавших в «Эрарте», рядом с их расписными портретами; из них я узнал только Гая Разломова, и то лишь благодаря состоявшемуся на вечеринке знакомству, да простится мне моя серость), так что открывавшаяся на следующий день выставка получила нечаянную информационную поддержку – и жаждущая искусства публика потянулась в Гавань. Имя Огаркова на некоторое время оказалось на слуху – и это не прошло мимо держащих чуткий нос по ветру кураторов. Музей истории фотографии на улице Профессора Попова выразил готовность предоставить Серафиму свои залы для следующей персональной экспозиции – на этот раз для фотосерий «Город» и «Сельская жизнь». Росфото, расположенное на Большой Морской, в свою очередь предложило Огаркову в пользование оборудованную студию-мастерскую (драпировки, какой-то реквизит, всё для постановки света и печати) в своём здании с условием, что права на отснятые там фотографии после его смерти перейдут этому самому Росфото (так сказал Василёк; возможно, в шутку). Ну и, наконец, какой-то перспективный режиссёр с «Ленфильма» пригласил Серафима на свою новую картину в качестве фотографа – есть такая должность в штате съёмочной группы.
