– Да, наказуемо. Это страшное преступление – обидеть женщину. Не утешить, не принять участия… Оставить без внимания пожар её чувств. Ведь женщина только этим и живёт – чувствами. Случись такое сейчас, я бы посадила тебя на кол. – Решительный тон не оставлял сомнений в серьёзности её вердикта. – Но те мечты остались в прошлом. Теперь они – зола. А прежде, до того… – Катя затянулась и выпустила в недвижимый эфир белёсое облачко. – Вначале я ждала, что ты появишься – зайдёшь в звериный магазин на Декабристов или как-то дашь о себе знать через Емелю. Готовилась, старалась соответствовать, вытапливала из своей тушки лишнее – сохла, как гусь в духовке… Ты мне мерещился повсюду: среди прохожих на улице, в какой-нибудь толпе, в метро… такой был неотвязный морок. Потом сама искала с тобой встречи, но слишком робко… Размазня – в последний миг всё время пасовала. Не хватало решимости. Боялась оказаться у разбитого корыта. Дура, как будто было у меня что-то, кроме корыта этого… Думала: вдруг прогонишь, пошлёшь, велишь отлипнуть – и отнимешь надежду на то, во что и сама умом не верила. Говорят, влюблённые становятся чертовски изобретательны. Но у меня и тут не получалось – ничего путного не приходило в голову, а если приходило, реальность не слушалась и гробила все планы… Что оставалось делать? Молиться и мечтать. И я, представь себе, молилась. А как мечтала… Как помешанная, до исступления, – путала сон с явью. – Слова Кати были горячи, но тон – спокоен и даже холоден; я ощущал это сочетание как контрастный душ. – Но тебя всё не было – ни самого, ни в виде весточки или привета. И я сломалась – что-то треснуло во мне. Наверное, хребет надежды. Травилась какими-то дерьмовыми таблетками. Настолько дерьмовыми, что выжила, хотя выживать – не собиралась. Лежала в больнице… Сначала в Боткинской, потом на Пряжке – одна, всеми оставленная, потому что видеть никого не хотела, не любленная, никому не нужная… И там – на краю, на самой кромке тьмы, – тебя возненавидела. Как сильно – не передать. А возненавидев, почувствовала, что снова согласна жить… Так, кажется, в романах пишут.
Всего один поцелуй! Всего один поцелуй в сумеречной парадной – и вот, пожалуйста, шекспировские страсти. Какая возбудимость – динамит! Какая необузданная впечатлительность… А ведь она, помнится, рассказывала, что прежде с ней уже случалось что-то в этом роде. В школе, в шестом, что ли, классе… Только с обратным результатом: несчастье детской любви превратило её в хавронью, а несчастье со мной, взращённое в мечтательной душе из ничего, из пустоты, – в жар-птицу. Воистину чудесен мир. И полон слёз и смеха.
Понимая всю вздорность претензии, я тем не менее чувствовал жалость и нежность к сидящей рядом мстительнице, у которой на лице, как предупреждающий знак, было прописано первейшее свойство её сердца – трогательная беззащитность. В своё время я знак этот пропустил. И… да, я, чёрт возьми, чувствовал вину.
– Вот эта дремучая жажда расплаты – тысячелетнего настоя, жгучая, – она, как живая вода, воскресила меня. Око за око – вот это… Подумала: в шахматах побеждает не тот, кто делает первый ход, – а тот, кто делает последний. Теперь я мечтала о воздаянии, о справедливой каре. – Катя снова посмотрела мне в глаза. – Мечтала в клочки порвать твою жизнь, как ты порвал мою. Но ты ведь такой неуязвимый – у тебя ничего нет, с чем тебе было бы смертельно жаль расстаться, что бы ты до смерти любил. Хорошо устроился – не подковырнёшь. Что остаётся? Только родительский кров, только семья… Мне сладко было представлять, как я врываюсь в твоё тихое убежище – и всё переворачиваю там вверх дном, как приношу вражду и разрушаю дом, который ты – дитя безоблачного детства – всегда считал вместилищем покоя. Той норой, где можно отлежаться, если невзначай побила палкой судьба. И знаешь, что я тебе скажу? Ненавидящие люди тоже зверски изобретательны – не меньше, чем влюблённые. А может быть, и больше.
Итак, ею овладело наваждение – и её омрачённый разум горел желанием надругаться над мирным очагом: она решила разбить мою семью, как если бы это была моя любимая детская чашка с олимпийским мишкой на боку, чтобы и следа не осталось от безмятежной гавани с мамиными котлетами, чтобы на этом месте – только гарь и пепелище. И чтобы я знал, по чьей это произошло вине, и знал – за что.
Услышишь такое со стороны – подумаешь: какая-то мыльная оперетта. Но то – со стороны. А я находился внутри – и там, внутри этой невероятной сцены, не было никакой фальши.
Катя закурила очередную сигарету.
– Поверь, соблазнить Виктора Олеговича ничего не стоило – раз чихнуть. Мужчины в пятьдесят такие существа… Критические. Мало кто из них захочет упустить последнее приключение в своей жизни – молодое тело действует на таких точно наркотик. Главное, не затягивать, ковать железо, пока кипит. Пришлось вплотную изучить вопрос и кое в чём попрактиковаться. Да, вот такая я гадюка!
– Что ты такое говоришь? – Её слова зло жалили меня. – Откуда это всё? Не верю…
