– Ведь мы понимаем, – гнул дальше Красоткин, – что этот новый персонал, натасканный на обхождение, вновь охамеет, если вдруг законы мира чистогана окажутся отменены. Ведь в глубине души… Да что там в глубине! Сразу под лаком приветливости у каждого мелкого клерка, что здесь, у нас, что на Закате, проступает та самая ухмылочка: «Вот этой бы бумажкой, за которой ты ко мне пришёл, тебе бы по соплям!».
– Уж больно ты, Емеля, строг, – благодушно заметил я. – Не вижу ничего дурного в том, что кто-то накинет на хамёж намордник. Если это делает всевластие тельца – пусть так.
– А по мне, хрен редьки не слаще – что откровенный нахрап, что лицемерная учтивость… Если мир не способен на искреннее сочувствие ко мне, то покупать сочувствие за деньги я точно не стану.
Всё это, пояснил Емеля, – к вопросу о движухе капитала и сопротивлении материала жизни. Точнее, сопротивлении иных форм жизни – тех, что не из царства Гладышева. (Ну вот, Красоткин мне про Гладышева и напомнил.) Деньги, мол, стучатся во все ворота. Просачиваются – и безжалостно, как кислота, выжигают даже те области, доступ в которые им по каким-либо причинам затруднён, будь это общины альтруистов или священные рощи богов. Дух наживы отравляет воздух везде, где повеял, и всякий вдохнувший этот токсин тут же мертвеет ко всему, что не сулит прибыток – тут просто больше нечем дышать. Отравлен воздух семьи, деньги разъедают родственные узы, подкуплено искусство… А если обнаруживаются области, в которые духу наживы не просочиться, такие, скажем, как бункеры тайного милосердия, то он, дух наживы, чтобы не дай бог не появилась мысль о возможной ему альтернативе, их надёжно изолирует. Так, чтобы оттуда не вырвался ни единый писк и ни единый лучик. Он объявляет эти области несуществующими, отвергая саму возможность мотива, при котором что-то такое вообще можно было бы помыслить.
Мы помолчали, словно над могилой.
– Но ведь дело наше не безнадёжно. – Я вновь развёл в стаканах морс. – Напротив, оно увлекательно, азартно. Композитор Б***, фокусник-харизмат Н***, фотограф и художник Огарков… Их таланты теперь испытаны на зуб, признаны ценителями и желанны. А сколько маленьких, но своевременных радостей просыпали небеса нашими стараниями на других людей? – В голове моей пронёсся пёстрый вихрь воспоминаний. – И всё именно так, как ты говорил, – моё сердце ликовало, когда я понимал, что силы тайного милосердия действуют, и я имею к ним непосредственное отношение. Пусть и остаюсь за кулисами. А это неописуемое чувство, что там, за кулисами, я не один!.. То есть, что там не только мы с тобой…
Красоткин пригубил стакан и согласился, дескать, да, наше дело не безнадёжно: тайное милосердие всегда найдёт, где проложить свою тропу. А трудности… Так ведь никто не обещал, что будет просто. Тем интереснее задача. Больше того: если укрупнить масштаб, то сокрушить мир чистогана по силам, наверное, только тайному добру.
– Я сейчас не о труде и капитале, – упредил Емеля мои возражения. – Так что про Маркса не надо. Сам же сказал: он не справился даже с трамвайным хамом.
Говоря о противостоянии миру чистогана, Красоткин, оказывается, имел в виду пространство духа. Ведь сокрушить дух наживы своими проповедями не смог ни один наставник благочестия. В лучшем случае некоторым из них удавалось обустроить что-то вроде заповедника – ту самую священную рощу, которую обходит или вытравливает капитал. Но даже если он её не вытравил, то на праведное излучение, которое оттуда истекает, телец тут же накладывает копыто, обращая его в товар: символика, безделушки, маечки с принтом учителя, цитатники, руководства по просветлению…
– В итоге тебе предлагают за плату прослушать курс лекций по бескорыстию. – Емельян с печальным вздохом усмехнулся.
Мне между тем показалось, что тема торжества сил незримого добра над всевластием тельца раскрыта не вполне. О чём и сообщил. На это Красоткин ответил, что, мол, обычный порядок вещей таков: зло действует тайно, ибо за ним стоят чьи-то шкурные интересы, а добро действует явно, потому что скрывать ему нечего. Поэтому и саму справедливость мы понимаем, с одной стороны, как наказание за неприглядные деяния, а с другой – как награду, которая должна найти героя. То есть все причастные как к злому, так и к доброму делу должны быть названы и каждому следует получить своё. Есть, разумеется, и исключения. Скажем, существует явное зло. Оно имеет две личины. Первая – это зло, которое в сообществах с иначе организованной системой ценностей злом вовсе не считается и потому не видит необходимости таиться. Взять каннибалов тупинамба или хотя бы это: «Я освобождаю вас от химеры, называемой “совестью”…» Вторая – та самая нравственная нечистота, которая присуща нерадивому чиновнику и трамвайному хаму.
– Согласись, всё это присутствует в жизни и никого не удивляет.
Как тут не согласиться – я согласился.
– А вот тайное благо… – Красоткин в очередной раз приложился к морсу.
