Совиная тропа полностью

Спустя минут пятнадцать мы – красные, отрадно изнемогшие, окунувшиеся в ледяную купель и слегка освежённые в бассейне, – вновь сидели в своей кабинке, прихлёбывая морс. Красоткин то и дело утирал простынёй распаренное лицо: я несколько раз метал ковши на каменку и крепко обработал Емелю со всех сторон – он только крякал. Орудуя вениками, и сам спустил семь потов.

– Так что там с давильней капитала и писком материала жизни? – напомнил я про отсроченный разговор.

– Ну да. – Емеля снова приложил влажную простыню к лицу. – Лень, праздность, апатия – всё это помеха для энергичных интересов капитала. Но помеха, так сказать, системная, а стало быть – преодолимая.

И он объяснил, что лень, например, можно расшевелить вливанием деньги или, если она упрётся, просто обогнуть каким-нибудь кривым манёвром. (Красоткин совершил рукой волнистое движение.) Совсем другое дело – те помехи, которые предугадать нельзя. Такие, как подвиги тайного благодеяния. Хотя со времён торжества капитала подобные вкрапления в лепёшке нашей жизни встречаются нечасто. Но они есть. И это уже помехи несистемные – они непредсказуемы, а побуждения их загадочны для разума, господствующего в царстве чистогана. Они отвлекают от жизни поисками её смысла. Поэтому они опасны. Вдруг это зерно нальётся силой и обернётся точкой разрыва для всей развёрнутой картины мира?

– Какой картины? – не понял я.

– Картины наших будней. Ведь, по большому счёту, человек в своём земном присутствии попадает в переплёт… – На пару секунд Красоткин задумался. – Как в осаждённой крепости.

И пояснил: мол, человек в повседневной жизни постоянно держит круговую оборону. От всех и вся. От начальника на службе, от гаишника на дороге, от слесаря из управляющей компании, от трамвайного хама, от телефонного мошенника, от первого встречного, наконец… Это чувство, что ты – в осаде, может быть обострённым или приглушённым. В последнем случае человек уже не так уверен, что все вокруг думают лишь о том, как бы ему напакостить. Он даже готов допустить, что до него никому нет дела. То есть он готов признать, что повсеместное злоумышление против него – как тайное, так и явное – изначально не предполагается, однако проявление враждебности со стороны встречного-поперечного при этом ничуть его не удивит. Тут всё в порядке. А вот заподозрить тайную предрасположенность к себе, ощутить её со всей определённостью… Это дело небывалое. Тут система трещит нехорошим треском.

– Мне кажется, Емеля, – умиротворённо возразил я, – картина, которую ты набросал… Карикатурная картина глухой осады, когда всем вокруг не терпится подложить тебе свинью и воспротивиться любому проявлению твоей удачи, осталась в прошлом. Мы с тобой застали краешек тех времён. Помнишь? Тех времён, где царил трамвайный хам, где тебя легко могла облаять продавщица в магазине, проводница в поезде или уборщица в столовой, а любой поход по кабинетам – от ЖЭКа до какого-нибудь министерства – был сопряжён с космическими унижениями. И делалось это безо всякой выгоды – задаром, от души.

Мне отчего-то в этот миг подумалось, что античные термы с их многомудрыми беседами у бассейна нашли в русской бане достойную преемницу.

– Именно так и обстояло дело, – продолжил я. – Таков опыт недавнего прошлого… Нет, там, конечно, много было всякого – и дурного, и хорошего. Я взвешивать сейчас не стану. Плоды эти ещё предстоит подбить и разобрать по косточкам. Работы здесь – на целую академию. Томами диссертаций можно будет выложить дорогу в грядущий рай. Сейчас я говорю лишь о том опыте, который показал, что на смену денежному интересу вовсе не обязательно сами собой придут моральная чистоплотность, искренняя забота о ближнем и чувство трудового братства. Наоборот, из-под гнёта мамоны освобождаются силы, не уступающие по мощи страстям корысти: неодолимое желание подставить ножку везунчику, насыпать соль на хвост весельчаку и вообще любым способом осложнить жизнь тому, кому по долгу службы ты вроде бы должен оказать содействие, – постояльцу, покупателю, просителю… Что это? Откуда? Тут не человек, тут уже камни вопиют. – Краем простыни я промокнул лицо. – А мир чистогана, пришедший на смену линии партии, справился с этим непотребством на раз-два.

– Да, – вздохнул Емельян, – это так. Общество потребления довольно быстро заменило былой хамоватый персонал на свой – вышколенный, угодливый, облизывающий каждого, в ком можно заподозрить священную корову – покупателя. Или шире – клиента. Но ведь понятно, что эта угодливость – не более чем молитва тельцу. Молитва на особом языке. И переводится она двумя словами: дай денег. И ещё раз: дай денег. Разве не так?

Я кивнул. Меня охватила приятная расслабленность – всё было хорошо: я любил Катю, Катя, кажется, любила меня, люкс оплачен на два часа, пар горяч, купель холодна, совиная тропа, благодаря отчасти и нашим скромным усилиям, не зарастает, и приветливые банные служители, обеспечившие меня простынёй и тапочками, ничуть не собираются от всей души осложнять мне жизнь. Я даже на время позабыл о Гладышеве.