Сожженные мосты полностью

Как то незаметно в стране исчезло общество, гражданское общество. То самое общество, которое написало один из самых важных документов в истории человечества — североамериканскую конституцию, которое выиграло войну за независимость против сильнейшей державы того времени которое не покладая рук трудилось, чтобы сделать свою страну богатой и сильной — по-настоящему великой — так вот, этого общества больше не было. Когда люди произносили «We, the people…»[201] — они просто делали это по привычке, не вкладывая в произносимые слова никакого смысла. «We, the people…» — этого больше не было, американского народа больше не было как единой общности людей. Он превратился в истеричное скопище меньшинств, каждое из которых считало себя более «меньшинством» чем все остальные, и каждое требовало для себя особенных прав, зачастую относясь при этом к другим членам общества с нескрываемой враждебностью. Геи, лесбиянки, женщины, евреи, негры, которые больше не желали быть неграми а желали быть афроамериканцами, мексиканцы, которые желали быть латиноамериканцами, но при этом продолжать бросать мусор мимо урны… Каждое из этих меньшинств имело свое общество по защите, у каждого из этих меньшинств были журналы и газеты, где излагалась их позиция. Наконец — теперь при выборах все кандидаты на сколь-либо важный пост вынуждены были учитывать мнение этих меньшинств, в сумме складывающихся в большинство и давать обещания каждому из них. Часто эти обещания взаимоисключали друг друга и поэтому на следующий день после выборов кандидаты о них с легкостью забывали. Меньшинства дробились на еще меньшие по размерам группы, процесс этот был бесконечным. При этом совершенно не защищено было большинство — белые, гетеросексуальные мужчины-протестанты, которые собственно говоря, и создали эту страну. Так, постепенно исподволь, меньшинства разрывали на части общество, растаскивали оторванные кусочки по углам как мыши, сумевшие поживиться на кухне — не понимая при этом, что на очереди — разрыв страны.

Многозначительность — бич Североамериканских соединенных штатов последнего времени. Неоднозначность. Неясность. Подозрительность. Началось это еще в восьмидесятые, после серии скандалов связанных с войнами в Центральной и Латинской Америках и подрывными действиями администрации Фолсома против русских — но после жуткого скандала, связанного с потоплением североамериканской субмарины в Средиземном море и гибелью венных моряков в бою с русскими — подозрительность охватила всех. Если североамериканский президент, глядя в камеру в студии крупнейшего национального телеканала заявляет, что не посылал североамериканский персонал на русскую территорию, а через неделю выясняется что все это гнусная ложь, что затонула атомная субмарина и погибло около двухсот моряков… Если выясняется, что президент, не поставив Конгресс в известность, непонятно ради каких целей вовлек страну в конфликт, чреватый ядерным апокалипсисом — кому тогда можно верить? И чему тогда можно верить? Люди старшего поколения с необъяснимой теплотой вспоминали старые добрые времена — когда президент проводил простую и ясную политику, когда врагами были русские и анархисты, и никто в этом не сомневался, когда в любой части американского континента — что северного что южного, североамериканца встречали с уважением и даже опаской. Сейчас североамериканца часто встречали градом пуль из автомата АК. Сейчас друзья действовали как враги, а враги — как друзья, и ты не верил никому и ничему. Сейчас все думали одно, говорили другое, делали третье, получалось вообще четвертое. Все подвергалось сомнениям, везде искался заговор — поэтому в официальную версию событий 9/10 не поверил почти никто.

От недоверия и исчезновения общества рождалась ненависть. Люди ненавидели друг друга, они жили с этой ненавистью и в этой ненависти. Люди готовы были на все чтобы доказать свою правоту — в последнее время все чаще полицейским приходилось видеть трагедии, суть которых можно было изложить в двух словах: «Ну почему он(а) так настаивал(а) на своем?!». Если уже и родные люди готовы были убить друг друга ради своей правоты — от будущего не стоило ждать ничего хорошего.