Однако Айден всех этих противоречий явно не испытывает. Во взгляде телохранителя покоится облегчение и… горькое, сокрушительное смирение. Айден явно рад, что я так или иначе узнала правду, но при этом прекрасно понимает, какие чувства я теперь испытываю к нему самому. Понимает, какая пропасть разверзлась между нами.
Я смотрю Айдену в глаза и вижу в них тоскливую готовность к моей ненависти. Вижу опустошенное смирение перед моим отторжением. Мое сердце грозит в любой момент сорваться от тяжести. Мне физически плохо от эмоций, которые я испытываю, и все же тихо выдыхаю, смотря Айдену в глаза:
– Ты молчал все это время.
Мои слова – обвинение. Вызов, брошенный к его ногам.
– Да.
Айден не пытается оправдываться или отрицать. Он честен, как всегда. Даже умалчивая правду о делах моего отца, на все мои вопросы телохранитель отвечал так, чтобы не соврать и при этом не нарушить условия договора с нанимателем. Айден делал ровно то, что должен был. Он идеален до скрипа зубов, и глухой гнев, затаившийся в сердце, становится отравой только для меня одной.
От воспоминаний нашей близости больно так, словно меня всерьез предали. Как можно было отвечать на поцелуи, позволять себе все эти прикосновения, но при этом таить за спиной вот такую информацию о делах моей же семьи? Парадоксально, но Айден знает моего отца куда лучше его собственной дочери. Я оторвана от своей семьи и все так же далека от нее, как и раньше.
– Мне очень жаль, – тихо произносит он.
Не могу ненавидеть этого человека или злиться на него. Но мне так плохо, что нечто темное внутри жаждет, чтобы Айден исчез. Поэтому я отдаю ему ветровку – точнее, упираю ее в грудь телохранителя и держу, пока он не берет вещь в руки, а после разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь в дом. На этот раз телохранитель за мной не следует.
Почему-то руки словно застыли в мгновении, когда я упрямо прижала скомканную ветровку к его груди. Я чувствую тепло его тела на кончиках пальцев, хотя вокруг так холодно.
Отца нахожу в северной гостиной, там же, где врачи суетятся над Джексоном. Он тяжело дышит и вскрикивает от прикосновений к ране, но меня радует, что парень хотя бы в сознании. Папа стоит в стороне, скрестив руки на груди. На нем помятая рубашка поло и темные брюки – он как будто бы и не спал этой ночью, что подтверждает усталость на его лице и мешки под глазами. Взгляд отца опустошен, замкнут в себе, и мое появление не привлекает его внимания.
Я боялась, что теперь буду видеть в нем кого-то другого. Буду смотреть, как на незнакомца. Но этого чувства не возникает. Передо мной все еще мой папа. И пусть в груди заседает тяжесть, мне совсем не хочется бросаться на него с криками и праведным гневом. Все, чего мне хочется, – это стиснуть его в объятиях и разрыдаться.
Я пользуюсь тем, что папа меня не видит, и просто наблюдаю за ним, пытаясь примерить этому человеку образ бизнесмена, торгующего на черном рынке. Все это просто никак не укладывается в голове.
– Мы ввели местный наркоз, – один из врачей поднимает голову. – Вытащим пулю и сделаем, что можем, но прогнозировать тут трудно. Нужна нормальная техника для обследования.
– Я вас понял. – Папа тяжело потирает лицо ладонью. – Если доставить парня в вашу клинику, удастся избежать вопросов и привлечения полиции? Конечно же за дополнительную плату.
Второй врач покачивает головой.
– За себя мы ручаемся, мистер Мэйджерсон, а вот весь остальной персонал контролировать невозможно. Даже профинансируйте вы всю клинику, найдется кто- нибудь с обостренным чувством справедливости и любопытством.
– Да, – вздыхает его коллега. – Так что либо на дому, либо обращайтесь в клинику официально и со всеми сопутствующими процедурами.
– Понятно.
Наконец папа замечает меня. Его брови хмурятся, а взгляд мрачнеет. Кивком головы отец приглашает меня пройтись – видимо, чтобы серьезно поговорить. Я не испытываю уже никакого страха, ведь все его разумные лимиты были исчерпаны во время нашего безумного побега. Вместе с папой выхожу в просторный одинокий коридор.
– Где… остальные? Два парня, Ноа и Лиам.
– Я отправил их на кухню, – холодно отзывается папа. – Чтобы не мешались тут.
Взрыв близок. С каждым шагом отец становится все мрачнее и мрачнее, а тяжелый разговор – лишь вопрос времени. Что ж, мне тоже есть, что сказать и о чем спросить. Возможно, именно поэтому папа тоже молчит.
– Почему у этого парня нет при себе никаких документов, кроме, мать его, водительского удостоверения? – выпаливает папа, развернувшись ко мне. – И что за тема с полицией? Он нелегал, а ты покрываешь его перед органами?
– Джексон не нелегал. У него была виза, он официально регистрировался в Вашингтоне, просто сейчас с этим сложно, обновлять и заново получать… Он живет в нашей мастерской. И работает в ней же. Он уже занимается восстановлением, просто это занимает время… – Мой голос становится все тише. – У Джексона нет никого, кроме нас. Вернуться в Масатлан для него значит проиграть все.
– Что это вообще за шайка? С кем ты водишься, Шелл? Собрала вокруг себя отбросов общества?
