Которую я поставила под угрозу. Глухой удар боли прокатывается по груди почти на физическом уровне. Прикрываю глаза, стараясь сосредоточиться на другом, а потом зажмуриваюсь и крепко сжимаю ладони в кулаки так, чтобы ногти врезались в кожу.
– Знаешь, – сквозь всхлипы улыбаюсь, резкими и грубыми движениями вытирая лицо. – На твоем месте я бы ненавидела такого человека, как я.
Отец в оцепенении наблюдает за мной, и лицо его вдруг мрачнеет.
– Что за ерунду ты несешь?
Я вскидываю голову и смотрю отцу прямо в глаза.
– А чего ты хотел добиться, рассказывая мне о том, как тебе был важен проект, который я загубила? – вырывается у меня. – Я и так чувствую себя как последняя тварь…
На этот раз в его глазах поднимается гнев.
– Я говорил тебе это, – отчеканивает он медленно, – чтобы показать, что с самого начала знал, на что иду, и не собираюсь отступать. И я надеялся, что ты возьмешь с этого пример, дочка.
Последнее слово он почти выплевывает, а после разворачивается и покидает комнату. Дверью папа не хлопает – просто закрывает.
Несколько мгновений я сижу в тишине, надеясь, что ко мне вернется прежнее опустошение. Я сворачиваюсь в комок на подоконнике, будто бы это поможет убить эмоции внутри.
Вина. Стыд. Отчаяние. И пустота на местах моего рассудка, по которым эти чувства прокатываются валунами. Отец не сказал ничего прямо, но я чувствую себя так, будто едва не потеряла его, едва не лишилась его любви и места, которое успело стать мне домом. Мысль о том, что я могу все это погубить лишь своими идиотскими реакциями и ментальными расстройствами, уничтожает меня изнутри.
Я вздрагиваю, когда слышу, как тихо открывается дверь. На каком-то интуитивном уровне понимаю, что это Айден, еще до того, как различаю его лицо сквозь пелену слез. До скрипа сцепляю зубы, лишь бы не рыдать, лишь бы не вызвать своим состоянием такое же отторжение и злость, какие были у отца. Я очень боюсь, что Айден уйдет так же.
Но он остается. Несмотря на то, как я выгляжу. Несмотря на то, что снова рыдаю в голос, как бы ни старалась себя сдержать. Несмотря ни на что, Айден молчит, просто наблюдая за мной. А я не знаю, что сказать. Мне хочется этой тишины, в которой нам обоим спокойнее.
Телохранитель остается до поздней ночи. Не спрашивая разрешения, он будто бы знает, что мне это необходимо. За все это время Айден не произносит ни слова. Не пытается успокоить, разговорить или отвлечь. Он просто находится рядом, как и всегда. И, черт возьми, это лучшее, что он мог сделать.
Успокаиваюсь довольно быстро, а на смену внезапному нервному срыву наконец-то приходит долгожданное опустошение. Будто бы я – выжатая досуха тряпка. Рваная и дурно пахнущая.
Потерев лицо ладонью, сползаю с подоконника и добираюсь до кровати. Ложусь прямо в одежде, поверх покрывала, поскольку сейчас мне абсолютно все равно, как спать. Лишь бы уснуть.
Я слышу тихие шаги Айдена по комнате. Чувствую, как на меня опускается взятый с кресла плед, но не нахожу в себе смелости на благодарность.
У двери телохранитель медлит. Но все же тихо говорит:
– Я заметил, что мистер Мэйджерсон, несмотря на свои удивительные навыки в полемике, не умеет выражать самые главные вещи. Не знаю, имею ли я право делать это за него, но точно уверен, что скажу правду. Его лучшее творение – это ты, Шелл.
С этими словами Айден закрывает дверь в мою комнату, погружая ее во мрак и пустоту.
А я эту пустоту ничем не могу заполнить.
Этой ночью мне снова снится кошмар.
Я знала, что так случится. И все равно оказываюсь не готова к потоку образов, в которые погружается мой сломленный усталостью разум. Снова не даю себе отчета в том, что вижу сон, и кричу в нем так, будто бы по какому-то ужасному стечению обстоятельств все это вновь происходит в реальности.
Страх, мой старый верный друг, сжимает сердце в мертвой хватке, выжимая из груди весь воздух. С ним под руку идут отвращение и отчаяние, уместившиеся в таких уголках моего существа, которые еще остались свободны от сковывающего кости ужаса. Я раскрываю рот в беззвучном крике, напрягаю связки до предела, но так и не могу выдавить из себя ни звука.
