Он выглядел так, словно одевался в спешке: рубашка была не заправлена, волосы всклокочены, на подбородке все еще лежала тень щетины. Он с щелчком закрыл за собой дверь.
– Для нас обоих это не самая приятная ситуация, – начал он.
– Позже. Мы можем сделать это позже. – Голос у меня звенел. Коленки тряслись.
– Мама сказала, что ты хочешь скрывать свои отметины. – Он печально на меня посмотрел. – Я понимаю, что это непросто, но мне нужна твоя помощь, Селеста. Всей семье нужна. Твое будущее принадлежит и нам – ты и сама это понимаешь.
Глаза у меня наполнились слезами. Я смогла только мотнуть головой.
– Пап. – Мне было противно от того, как визгливо прозвучал мой голос. – У меня день рождения. Ты же можешь до завтра потерпеть?
Он сделал еще шаг в мою сторону, затем сунул руку в карман и достал фотоаппарат.
– Нам еще вчера следовало с этим покончить.
– Ты меня
На лице у него был написан стыд.
– Это чтобы Майлс тебя не донимал. Не бойся, я сфотографирую твои отметины крупным планом. Пожалуйста, Селеста. Мне тоже страшно, но давай пройдем через это вместе.
С измученным лицом он подошел поближе. Я слышала мерный стук – сначала подумала, что так бьется мое сердце, но оказалось, что это вода так ритмично капает с моих мокрых волос. Вокруг меня бурлили неизбежность и будущее. Выхода не было. Так что я сдалась.
Я отвела взгляд, уставившись в сторону, и отпустила полотенце.
Майлс бы понял. И мама поняла бы. Кто угодно, кроме отца, понял бы, что одна из тех родинок была ненастоящей.
– Любопытно, – сказал отец. Он поднял фотоаппарат и навел фокус на мои ребра. Я окоченело стояла, скрестив руки на груди и стараясь не дышать. Он так и не заметил, что что-то не так. Когда он переместил камеру с левого бока на другое скопление, я наконец-то смогла выдохнуть. Но ему нужно было проверить каждую комбинацию, и чтобы сделать это со всем тщанием, ему приходилось ко мне прикасаться. К спине, к икрам, к пульсирующей вене на шее. Мы старались не встречаться глазами. Я так и не произнесла ни слова.
После этого я завернулась в одеяло и легла на кровать, уставившись в потолок. Я не могла отделаться от мыслей о том, как дрожали руки отца, как он приближал фотоаппарат к моим отметинам и как щелкал затвором. Как будто я была не человеком, а картой.
Я устало соскользнула с кровати и оделась. Все закончилось, я сумела это пережить.
Когда отец ушел на работу, я вытащила карандаш из-за комода и отнесла его обратно в комнату Майлса. Мамы все еще не было. Некоторое время я блуждала по дому, словно разыскивая какую-то потерянную вещь. В конце концов меня притянуло к окну, и на глаза мне попался почтовый ящик. Сходить за почтой – простая, понятная задача, которая вполне мне по силам.
Входная дверь открылась с тихим скрипом. Я выглянула наружу. Воздух был свеж и чист, и солнце сияло во всю мощь. Я ступила за порог и, прислушиваясь, замерла. Не то чтобы я ждала, что кто-то нападет на меня прямо здесь, возле моего собственного дома и среди бела дня, но возможным казалось всякое. Мир гудел неопределенностью, риском.
Но я все-таки была дома, в хорошо знакомом районе, и день стоял чудесный. Через дорогу высился красный клен, его листья трепетали на ветру. На лужайке рос клевер, и после того как я по нему прошла, он тут же поднялся обратно. Задрав голову, я увидела всю толщу неба, всю глубину его синевы.
Я выудила из почтового ящика журнал, счета за воду и электричество и конверт нежно-кремового цвета с красным квадратным оттиском – официальным гербом Министерства будущего. Я вскрыла конверт. Внутри было официальное письмо длиной в два предложения, отказ – запрос Майлса о дополнении для «Картографии будущего» отклонили.
Я опустила письмо и огляделась. Невидимое стало для меня зримым: ветер, холодеющий воздух, кислая вонь, тянувшаяся из водостока. Высокая чувствительность открывала мне не только прекрасное, но и отвратительное. Я стояла с письмом брата в руках, и меня поглощало уродство, словно нечто зловещее расположилось прямо перед моим домом и было столь же осязаемо, как красный квадратик, оставивший тусклый отпечаток у меня на ладони.
Мама вернулась домой с букетом оранжевых и алых маков. Эти цветы она выбрала, потому что у них не было запаха; она все еще помнила день собственного превращения, когда отец подарил ей маргаритки, испускавшие столь сильный аромат, что ее немедленно вывернуло. Я поблагодарила ее за цветы и сидела, наблюдая, как она перебирает почту, которую я оставила в прихожей – всю, за исключением письма для Майлса, которое я положила к нему на письменный стол.
Я любовалась насыщенным оттенком маков, и в этот момент в дверь позвонили. Я уже знала, что это Мари и Кассандра. Уроки как раз должны были закончиться, и с улицы до меня донеслись отзвуки их смешков, шорох их одежды и волос. Для этого и нужна была высокая чувствительность – чтобы избежать элемента неожиданности.
Когда я открыла дверь, подруги уставились на меня, глаза их сияли.
