– Должен сказать, меня удивило, насколько обыденно выглядят эти отметины. – Он поднял фотографию со скоплением родинок на моем левом боку. – А вот эта вызвала у меня интерес. Как думаешь, что это значит?
Я изобразила, что рассматриваю предсказание.
– Кажется, указывает на серьезную перемену, которая случится в твоей жизни, прежде чем тебе исполнится двадцать один год. Если гадать, какая именно, то я ставлю на переезд.
– Да. – Он нахмурился, разглядывая фотографию. – Но что-то тут не вяжется.
– Может, ты в магистратуру поступишь.
Он прищурился:
– Нет, не то.
– Может, будешь учиться за рубежом или станешь военным, женишься и купишь дом, – сказала я, выпалив все варианты развития событий, которые могли бы подразумевать видоизмененные мной отметины.
– Возможно, – задумчиво произнес он. – Или, может, это связано с твоим детским предсказанием – тем, в котором говорилось, что однажды мы будем работать вместе. – Он поднял взгляд. – Помнишь такое? Оно пропало. А среди новых отметин ничего похожего на него я не вижу.
Я постаралась сохранить невозмутимость.
– В том предсказании был нелогичный элемент. А нынешнее мое предсказание насчет карьеры можно трактовать столькими способами, что все предыдущие покажутся неверными.
– Наверное. Но все равно что-то тут не так.
Я приняла равнодушный вид, но истина жила у меня внутри. В моих детских отметинах, говоривших о карьере, не было ошибки – предсказания не могли противоречить друг другу, даже после вступления во взрослую жизнь, – но теперь, когда стало ясно, что брату осталось жить всего три года, у нас уже почти не было времени, чтобы успеть поработать вместе. Таким образом, конкретно это предсказание не проглядывало в моих взрослых отметинах. Похоже, что та отметина, казавшаяся нелогичной в мои детские годы, была самой главной: в конце концов мне предстоит работать одной.
– Если позволишь мне осмотреть это скопление вживую, возможно, я смогу разобраться, что оно значит. – Он с надеждой взглянул на меня. – Ты же всегда показывала мне свои отметины. Кроме того, у меня ведь тоже день рождения.
– Прости, Майлс. Но мой ответ – нет.
Смирившись, он перевел взгляд на свой альбом.
– Все равно не вижу логики, – пробормотал он. То ли мне, то ли себе самому. – Здесь кое-чего не хватает. Того, что я ожидал увидеть.
– О чем ты? – Он не ответил, и я шагнула в его комнату. – Майлс. Что ты ожидал увидеть?
Взгляд его вспорхнул на меня, затем вернулся к копиям моих отметин.
– Я ведь говорил уже тебе о своем предчувствии, что случится нечто ужасное.
Я похолодела. Я провела правой ладонью по левому локтю, где раньше располагалась та невнятная комбинация отметин. Никто не понимал, что они означают, но, возможно, у Майлса были догадки. Может быть, он видел в тех детских отметинах нечто, недоступное окружающим – указание на его собственную участь.
– Ты накручиваешь. – Я старалась говорить беззаботно, но в горле свербело, каждое слово было словно камень. Врать Майлсу в лицо было непривычно.
– Возможно. – Он снова поднял глаза, и наши взгляды встретились. Мы опять оказались в том подвале, на земляном полу. Мы играли в самую важную партию «Знаешь ли ты» в нашей жизни. Я приказала себе собраться, сохранить секрет любой ценой.
– Проблема в том, – наконец произнес Майлс, – что будущее – это будущее. Его не остановить. Так что даже если бы мы и знали, что случится какая-то беда, то все равно не смогли бы ее предотвратить.
Сердце, легкие – все мое тело будто сковало, кровь панически стучала в висках. Он ведь не знал. Не мог знать. Он был озадачен, когда разглядывал изображение с видоизмененными отметинами у меня на ребрах – и понятия не имел о том, что его ждало.
– Вот именно, – ответила я, и в этот раз мне удалось сохранить спокойный тон. – Будущее предрешено.
Майлс снова повернулся к своим зарисовкам. Чем дольше он их изучал, тем дальше отступала его тревога. Я видела, как это происходит, как в его телодвижения возвращается уверенность в себе. Я чувствовала и облегчение, и вину, и гордость, поскольку все, что я сказала ему, было ложью. И лгать получалось все лучше.
