Некоторые кровоподтеки частично затмевали отметины. Именно это случилось с предсказанием на левом боку – с тем, о Майлсе, – комбинация заплыла, изменилась, стала временно нечитаема.
Я долго рассматривала в зеркале свое травмированное тело. Рассматривала до тех пор, пока меня внезапно не озарило осознанием новой реальности: я уже не была превращенкой. Не было во мне больше того свечения изнутри, того ослепительного магнетизма. Я отсутствовала так долго, что превращение успело завершиться, и теперь я была самой обычной молодой женщиной. Ни особенной притягательности, ни обостренных чувств, ни бросающейся в глаза красоты.
Я подобрала сорочку и снова ее надела. Завязывая лямки на спине, я заметила на полке брошюру, лежавшую рядом с запасным рулоном туалетной бумаги и бутылочкой засохшего лосьона для рук. «Стратегия реинтеграции». Под заголовком была фотография подавленной девушки-подростка.
Мама постучала в дверь.
– Ты в порядке?
Дрожащими пальцами я соединила еще две завязки в узел. Я не могла быть в том состоянии, которое описывала брошюра – это казалось невозможным. Вот только вспомнить, как я здесь оказалась, мне не удавалось.
Я была на вечеринке вместе с Кассандрой – это я знала точно. Я помнила, как на полу вертелась бутылка, парней, шкаф. Розовый шерри, запах хвои, витрину у гадалки. Девочку в лавандовом платье, подающую мне чай. Мужчину на диване, его горячую руку у себя на бедре. Брата, толкающего меня в переулок. Двоих мужчин, крепко меня схвативших.
А после этого – абсолютно ничего.
Мама снова постучала. Открыв дверь, я свежими глазами увидела серое пространство позади нее: я была в больничном отделении реинтеграции, куда отправляли похищенных превращенок, когда они возвращались. Я больше не могла притворяться, что это происходит не со мной.
– Пойдем, – сказала мама, беря меня под руку. – У нас мало времени.
Я шла словно в тумане.
– Я могу отказаться от осмотра. Я скажу, что не нуждаюсь в нем.
Мы дошли до моей серой комнатушки. Я кое-как залезла в кровать.
– Ты вся в синяках, Селеста. – В лице мамы читалось напряжение. – Это травмы. Они заживут, но тебе нужно лечение. Тебя уже осматривали, когда ты поступила в больницу.
– Пока я спала?
Она с сожалением развела руками:
– Это сделали до моего приезда. Нам позвонили и сообщили, что ты нашлась, и мы сразу же сюда приехали, но тебя к тому моменту уже осмотрели. Мы в любом случае не смогли бы предотвратить осмотр. Тебя не было больше двух недель.
Я отвернулась, и серость ворвалась в мое поле зрения как пощечина. Именно в тот момент я начала расклеиваться, начала представлять собственное тело как нечто отдельное от меня. Сначала его истязали, потом осматривали, а у меня не было воспоминаний ни о том, ни о другом. Что уж говорить об агонии из-за утраты высокой чувствительности, которую я едва успела познать. Надо было ценить ее в тот недолгий период, когда я ее испытывала. Надо было многое ценить. Например, безопасность, присутствие семьи рядом, светлое будущее.
Мать держала меня за руку. Она просила меня не плакать. Я убеждала себя, что не плачу, потому что не чувствовала слез на щеках. Не испытывала ни боли, ни вообще каких-либо ощущений. Даже синяки испарились из моего воображения. Я была пустой. Я была ничем.
Приехала пара полицейских: двое мужчин, которые не удосужились ни присесть, ни снять фуражки. Я села в кровати и сложила руки на груди поверх хлипкой ткани больничной сорочки. Я понятия не имела, где мои вещи.
– Можете описать, как развивались события в ту ночь, когда вы пропали? – спросил один полицейский. То ли он забыл побриться сегодня утром, то ли у него быстро отрастала щетина. Он достал из кармана маленький блокнот и карандаш. Это был даже не полноценный карандаш со стиралкой, а один из тех задуманных одноразовыми мини-карандашей.
– Не знаю, – ответила я. Они пристально смотрели на меня, но у меня не было сил говорить. Мама подошла и села на кровать рядом со мной. Она стиснула мне плечо.
– Мы говорили с вашим братом, – продолжал полицейский. – Он рассказал нам, что ночью вы были в центре, что вас опоили.
– Хотя в заведении у той гадалки следов запрещенных веществ мы не обнаружили, – вставил другой. У него был большой живот, стянутый ремнем.
Меня словно жаром обдало.
– Я точно была не в себе. Иначе я бы не бросила Майлса. Я себя не контролировала.
– Что ж. Вы
Я повернулась к матери. Губы ее были поджаты.
– А где Майлс и папа? – спросила я у нее.
– Они ушли чуть раньше, до того, как ты очнулась. – Она на меня не смотрела.
– Мисс, давайте доведем беседу до конца. Можете описать тех мужчин, что вас увели?
Те мужчины, похитители, были ко мне добры. Или, по крайней мере, мне так казалось.
– У одного, кажется, были рыжие волосы, – сказала я. – Или, может, светлые. Другой был смуглый.
– Возраст? Рост?
Я напрягла память.
– Кажется, им было в районе тридцати, но я не уверена. И один точно был выше другого. – Я сделала паузу. – По-моему, тот, что был с бородой.
Полицейские переглянулись.
