– Они могли работать на Хлою, – добавила я. – На гадалку. Она подозрительно себя вела.
– Да, ваш брат тоже об этом упомянул, – сказал полицейский. – Мы ее допросили, но поводов для ареста не нашлось. Судя по показаниям вашего брата, вы добровольно ушли с теми мужчинами.
– Вовсе не добровольно, – сказала я, но затем вспомнила, как отталкиваю Майлса. Как беру за руку одного из тех мужчин. Как некоторое время чувствую себя в безопасности рядом с ними. Но это же не значит, что я пошла с ними добровольно. Или значит?
– Я плохо соображала, но уходить с ними не хотела. – Я ощущала на себе взгляд матери, но старалась не встречаться с ней глазами. Мне было стыдно – в первую очередь за то, что меня похитили, а еще за то, что я не сопротивлялась.
– Можете еще хоть что-нибудь рассказать о похитителях? – спросил второй полицейский. – У них были татуировки, шрамы, какие-то особые приметы?
Насколько же проще мужчине указать на конкретную женщину, подумала я.
– Нет, – ответила я. – Ничего не вспоминается.
– Хорошо. А о том времени, когда вы отсутствовали, вспоминается вам что-нибудь?
Я прикусила щеку. Прикусила до острой боли, будто та могла как-то помочь мне воскресить воспоминания, но это не сработало. Большинство похищенных девушек ничего не помнили. Их бесконечно накачивали наркотиками вплоть до того момента, пока не выпускали на свободу.
– Нет. Ничего. Помню тех мужчин и помню, как проснулась здесь. И все.
Он захлопнул блокнот:
– Хорошо. Дайте нам знать, если еще что-нибудь вспомните. А пока сосредоточьтесь на выздоровлении. Худшее уже позади.
Оба они развернулись к выходу.
– Погодите, – сказала я. – А дальше-то что?
Мама сильнее сжала мое плечо.
Второй полицейский замер на пороге палаты:
– Мы закончим оформление документов. Затем мы свяжемся с врачами, чтобы все данные внесли в ваше личное дело. И мы, конечно, выпустим ориентировки на тех мужчин. Но похитители обычно не сидят на месте. Без существенных зацепок мы вряд ли их найдем – похитителей или того, кто вас удерживал.
На миг мне показалось, что серые стены вокруг меня сейчас схлопнутся, что я проваливаюсь в какую-то кошмарную бездну.
– Знаете, я вообще-то себя абсолютно нормально чувствую, – сказала я. – Так что вам, наверное, и добавлять ничего в мое дело не придется.
– Селеста, – мягко сказала мама. – Тебя не было несколько недель. Тебе провели полный медицинский осмотр. Уже поздновато для этого.
– Я не стану выдвигать обвинения, даже если вы его найдете, – настаивала я. – Мне не нужна возня с бюрократией. Может, спустим дело на тормозах.
Полицейский с щетиной чуть приподнял свою фуражку, и я заметила его потные волосы.
– Мы не можем так поступить, мисс. Не в том случае, когда совершено уголовное преступление. Но, как я уже сказал, вам следует сосредоточиться на восстановлении.
Я дождалась, пока он выйдет, и свернулась калачиком на боку.
Мама погладила меня по спине.
– Селеста. Все наладится. Ты вернулась, и ты поправишься. Это самое главное.
– Но только не в том случае, если все это окажется в моем личном деле. Я не смогу поступить в университет. Мои подруги окончат школу без меня. Я буду одинока и не сумею стать психологом. Моя жизнь разрушена.
– Не разрушена. Просто сменила курс.
Я не хотела ничего слышать. Я попросила ее выключить свет и дать мне поспать, и она повиновалась. Сон был моим последним убежищем.
Но оставшись наедине с собой, я задумалась, куда же подевалась память о последних неделях. Этот отрезок времени пропал, испарился, и я могла лишь предполагать, какие немыслимые вещи со мной происходили. Время от времени тело пронзала боль, накатывала горячая волна тошноты. И я постоянно представляла себе Кассандру, втайне думала, что это ей следовало здесь быть, а не мне, ей – лежать сломленной на больничной кровати.
Я закрыла лицо ладонями и заплакала – из-за чувства вины, и стыда, и унизительного неверия, – и плакала, пока не устала. В конце концов я, видимо, задремала, потому что сначала была одна, но, проснувшись, увидела рядом со своей кроватью незнакомую женщину. На ней был темно-синий костюм с маленьким красным значком на лацкане. Я вяло глазела на нее, уверенная, что все еще сплю.
– Селеста Мортон? – спросила она. У нее в руках была папка. Мое официальное личное дело, стопка бумаг – настолько тонкая, что их словно бы и не было. Она открыла диаграмму с моими детскими отметинами и ткнула в загадочную комбинацию на левом локте.
– Их больше нет, – сказала я, вытягивая руку. Я все еще думала, что это сон. – Вы же государственный инспектор, да?
