Она коротко кивнула.
– Вы когда-нибудь хотели сменить работу и стать гуманитарным волонтером? – Я умолкла, полусонно глядя на женщину. – Думаю, что когда-нибудь я себя в этом попробую. На государственную должность меня не возьмут, но я могу пойти в волонтеры. Если туда все еще принимают женщин вроде меня.
– Это инклюзивная профессия, – подтвердила инспектор. Она все посматривала в папку, сличая меня с диаграммой моих детских отметин.
– Если я стану волонтером, то буду хорошо зарабатывать плюс смогу путешествовать. – Я продолжала разглядывать ту женщину. Красный значок блестел на ее лацкане как медаль. – И я смогу помогать людям, – добавила я, поразмыслив. – Волонтеры помогают девушкам. Так нам, по крайней мере, говорят. Но я не знаю, делают ли это инспекторы. – Я прищурилась. – Вы здесь, чтобы мне помочь?
Инспектор потянулась к моей левой руке и схватила ее своей прохладной ладонью.
– Я здесь, чтобы кое в чем удостовериться, – сказала она. Достав из кармана тонкий фонарик, она посветила мне на руку, а затем легонько провела пальцами по моему локтю. Контакт длился всего секунду, а потом она отпустила мою руку и сделала пометку в бумагах.
– Спасибо, мисс Мортон, – сказала она. – На этом все.
Она отошла от кровати. Через секунду ее уже не было в комнате.
Я сморгнула, сомневаясь, действительно ли она здесь побывала или мне это приснилось. Она бесследно исчезла, не оставив за собой даже тени аромата. Я легла на бок, спиной к двери, постоянно чуточку приоткрытой, и широко распахнутыми глазами уставилась в темноту. Ночь сдавила меня со всех сторон.
В те первые часы в больнице визит инспектора растворился в прочих впечатлениях, оставшись лишь смутным воспоминанием. Спустя несколько лет я даже не смогу восстановить в памяти ее лицо. Я изучу схемы человеческого мозга, уделяя особое внимание его частям, ответственным за эмоции и травмы, чтобы лучше понять, почему у меня тогда исчезла память. Я прочту про амигдалу – миндалевидное тело, про гиппокамп – «извилину морского конька». «Гиппокамп» – как конек, как морское чудо, но меня задевало именно слово «чудо» – родственное слову «чудовище». В той больнице меня поглотило нечто чудовищное. Я была изранена в битве, которой не помнила.
В первую ночь там я лежала одна в темноте, пока Майлс не проскользнул в мою палату. Я услышала, как открывается дверь, как он садится на стул рядом с моей кроватью.
– Селеста, – выдохнул он. – Эй.
Он подождал. Я не ответила, и он похлопал меня по плечу.
– Мама просидела в комнате для родственников несколько часов, – сказал он. – Она думает, что ты спишь.
Я повернулась.
– Ты ее видел?
Он на секунду замолк.
– Я же тебе только что сказал. Мама ждет в коридоре. Она боялась разбудить тебя.
– Не ее. Инспектора. – Я села.
– О чем ты вообще?
– Ко мне приходила инспектор. Она осмотрела мою руку. У нее было мое дело.
Майлс включил лампу над кроватью, и пару секунд мы моргали, глядя друг на друга. У него под левым глазом залегла тень. Нет, не тень – остатки фингала. И ему достался синяк.
– Кажется, я запуталась, – наконец произнесла я. – Может, мне это приснилось. – Я была слишком слаба, чтобы осознать истинное значение визита той женщины или понять, как все было устроено в нашем мире – как будущее сгущалось и наши уязвимые, смертные тела не могли над ним возобладать. Сон был лучшим убежищем, какое я была способна себе представить.
– Это я виноват, – сказал Майлс.
Первым моим инстинктом было утешить его. Но затем я сглотнула, и в горле стало больно, и я вспомнила последнее, что осталось со мной с той ночи – как он толкнул меня в переулок, чтобы посмотреть на мои отметины. Как он повел себя совсем не по-братски.
– Хлоя, возможно, тоже в этом замешана, – продолжил он. – Видимо, она сообщает похитителям, когда к ней заходят превращенки. Я слышал, что такое бывает, но никогда до конца в это не верил. – Майлс сделал паузу. – Но я все равно не увидел в ней угрозы. И я думал, что тот момент в переулке – мой единственный шанс взглянуть на твои отметины.
– Ты подверг меня опасности.
Он промокнул глаза:
– Я повел себя как эгоист и дурак, и мне очень жаль.
– Сожаления не вернут мне прежнюю жизнь. – Я отвернулась от него в другую сторону. У меня перед глазами разворачивалась наша история, все то время, что мы провели вместе: игра в подвале, летние вечера за прыгболом, земляника. И в конце концов он меня предал.
Но ведь и я его предала. Майлсу оставалось жить всего несколько лет, а я ему об этом так и не сказала. Я не могла этого сделать даже после своего падения. Возможно, из нас двоих я оказалась большей лгуньей – что было и к лучшему, и к худшему.
Майлс придвинул стул ближе к кровати. Я слышала, как ножки стула скребут по полу – рваный звук приближающейся угрозы. Я испугалась, что он сейчас до меня дотронется – я не выносила прикосновений, дергалась, даже когда медсестра проверяла мой пульс, – но он не стал ко мне прикасаться.
– Я очень устала, – сказала я ему. – Уходи.
– Я тебя не оставлю. Больше никогда не оставлю.
