Созвездия тел полностью

Мама сидела в кухне с наполовину очищенным бананом в руке. Пока я обувалась в туфли в прихожей, она внимательно за мной наблюдала.

– Пойду пройдусь, – сказала я.

Она встревожилась:

– Одна?

– Мам. Волноваться уже не о чем.

Она печально на меня посмотрела.

– Наверное, ты права. – Она подошла к мусорному ведру и выбросила банан, который так и не доела. Звук, с которым он приземлился, эхом отдался в ведре, в кухне, в моей голове.

– Я скоро вернусь, обещаю.

Я ушла. На улице мне казалось, что родные и друзья следуют за мной, словно призраки. Родители, несомненно, осудили бы меня за то, что я собиралась сделать, но Мари, возможно, поддержала бы меня, не оттолкни я ее накануне. Как отреагировала бы Кассандра, я не знала; я начала сомневаться, знала ли я ее вообще.

Я шла, пока впереди не замаячило отделение полиции – здание светлого кирпича с бурой крышей, ржавой на вид. Внутри я отметилась в журнале, вписав неровным почерком «Новая информация о похищении» в графу о причине визита. Затем дождалась, пока меня вызовет офицер. Он провел меня по лабиринту офисных перегородок, а остальные полицейские – сплошь мужчины, за исключением одной женщины, – с любопытством на меня поглядывали. Словно я была ребенком, затерявшимся среди них.

Меня усадили за стол в дальнем конце комнаты и снова оставили ждать. Стол был завален всевозможными документами: финансовыми отчетами, заявлениями о приеме в школу, декларациями о доходах, заявками на соискание вакансий – как федеральных, так и негосударственных. Я покопалась в последней стопке и отыскала анкету для приема на работу гуманитарным волонтером.

Анкета была простая – один лист с двух сторон. Подать ее могла любая женщина, которой исполнилось восемнадцать – даже та, что пережила похищение. Всемирный гуманитарный альянс всегда нуждался в женщинах, готовых отказаться от личной жизни ради высшей цели, и ни для кого не было секретом, что падшие женщины испытывали естественное желание помогать девушкам из неблагополучных слоев общества.

– Разве не здорово, – как-то раз сказала миссис Эллис на уроке анатомии и гигиены, – разве не чудесно, что женщины в нашей стране не подвергаются принудительному полицейскому осмотру и даже могут работать во всемирной организации? Мы и правда многого достигли.

Внизу анкеты мелким шрифтом была указана сумма ежегодной зарплаты. Я вылупила глаза на цифру, которая показалась мне астрономической, а затем сложила лист с заявлением пополам и положила его к себе в сумку. Я проделала это украдкой, тихонько. В то время любое мое действие было подернуто чувством стыда.

Наконец подошел следователь и поздоровался со мной. Точнее всего его можно было описать словом «мягкий»: живот-подушка, пухлые ладони, лицо-блин. Глаза у него были не злые. Он опустился на стул рядом со мной.

– Что желаете поведать нам, мисс Мортон? – спросил он.

Я откашлялась. Этот момент должен был компенсировать все те собеседования в университетах, которых я лишилась. Это был мой шанс проявить себя взрослой, продемонстрировать свою ценность.

– Я хочу сообщить кое-что о моем деле. В прошлом месяце меня похитили, а на этой неделе меня выписали из больницы. – Я сделала паузу, выжидая. У следователя не было папки с моим делом. Он вообще пришел с пустыми руками.

– Продолжайте, – сказал он.

– Ну, я решила сообщить вам, что у меня появилась новая зацепка в деле.

– Неужели?

– Да. Я кое-что вспомнила. Меня держали в подвале, обитом деревянными панелями. Тот, кто меня удерживал, работал учителем. Я вспомнила его лицо.

Следователь сочувственно улыбнулся:

– Впечатляет, мисс Мортон. И каким же образом вам удалось вернуть эти воспоминания?

– Это неважно. Важно, что я вспомнила.

Он все еще улыбался:

– Давайте угадаю. Кровоцвет?

– Художник из меня так себе, – сказала я, – но если вы отведете меня к портретисту, я смогу его описать.

Он пристально на меня посмотрел.

– Или можем провести опознание, – предложила я. – Он учит моих ровесниц, может, девочек помладше. Если вы отыщете учителей мужского пола и пригласите их сюда, я его узнаю. Я точно вспомню его лицо. Я уверена.

– Мисс Мортон. – Голос его звучал мягко. – Воспоминания, возвращенные искусственным образом при помощи запрещенных веществ, суд не сочтет достоверными показаниями. Мы не можем арестовать кого бы то ни было на их основании.

– Но я же говорю вам, я помню. Я могу хоть сейчас представить его лицо.

– Это не доказательство. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Беспомощность. Злость. Вас многого лишили, и смириться с этим нелегко. Разумеется, это несправедливо. – Он кивал с важным видом, словно признание несправедливости моего положения было огромным одолжением с его стороны. – Но вам не стоит из-за этого ввергать себя в еще больший эмоциональный раздрай. Боюсь, что появление в личном деле записи об использовании кровоцвета только навлечет на вас позор.

– Навлечет позор? – Ладони у меня онемели. «Интересно, – подумала я, – не инсульт ли это, не умру ли я прямо здесь, в полицейском участке?