– Позвольте вам кое-что объяснить, – сказал он. – Нам самим тяжело вести подобные дела. Видеть девушек с разрушенной жизнью и не иметь возможности им помочь. – Он покачал головой. – Но мы не можем принимать во внимание недостоверные улики. Представьте, что будет, если мы начнем закрывать мужчин направо и налево на основании ложных обвинений?
– Это не ложь. Это правда. – Я заплакала. – Хотя бы присмотритесь к Хлое, к той гадалке с салоном в центре. Она сотрудничает с похитителями, она дает им наводки. Если вы включите ее в расследование, то, возможно, найдете этого мужчину.
– Мисс Мортон, я удивлен тому, что вы вините во всем этом женщину. Разве это Хлоя сломала вам жизнь? Обвиняя ее, вы делу не поможете. – Он все качал головой. – Мой вам совет: отправляйтесь домой и хорошенько выспитесь. Дайте шанс телу и душе исцелиться. Вы многое пережили.
Он встал. Потолочный свет отразился от его значка и ослепил меня. Я знала, что мне тоже следует встать и проследовать за ним к выходу, но не могла себя заставить. Я лишь глубже вжалась в стул.
– Вы сами усложняете себе жизнь, – тихо сказал он. – Пойдемте уже. Я вас провожу.
Я не стала сопротивляться. Я не стала сопротивляться, когда он взял меня за локоть и снова повел по лабиринту перегородок, и по пути не взглянула ни на одного полицейского. В комнате повисла мертвая тишина.
Снаружи жгло полуденное солнце; та осень выдалась непривычно теплой. Я стянула с себя черный кардиган и споро зашагала домой. Всякий раз, когда мимо шел кто-нибудь из соседей или прохожий, я чуть выше задирала нос. К тому времени когда я добралась до дома, шею пронзала острая боль.
Я дождалась возвращения Майлса. Когда он пришел, я ворвалась в его комнату. Я даже не постучала, просто вбежала к нему, и он вздрогнул от моего внезапного вторжения. Я выдернула альбом для рисунков из стопки книг и бумаг на его столе.
– Держи, – сказала я и сунула альбом и простой карандаш ему в руки. – Мне нужна твоя помощь.
Я села на краю его разобранной постели и принялась описывать лицо мужчины, которое материализовалось передо мной под воздействием кровоцвета. Майлс слушал, сжимая карандаш в руке, но так ни разу и не шелохнулся.
– Чего ты ждешь? – спросила я. Лишь тогда я присмотрелась и заметила, что глаза у него красные и смотрят рассеянно. Похоже, он и сам сидел на кровоцвете, видимо, пристрастился к наркотику в поисках забвения. Я отбросила эту мысль. – Майлс, пожалуйста.
И он нарисовал. Мой брат нарисовал то самое лицо, которое я описала. На это ушло много времени, и нам обоим было непросто, но вместе мы довели дело до конца. Майлс отнесся к задаче с таким усердием, что, похоже, так и не осознал возможных последствий того, о чем я его попросила. Он рисовал, словно забывшись от всего, целеустремленно и бесстрашно.
Когда мы закончили, я забрала у него рисунок. Я так крепко вцепилась в тот лист, что он едва не рассыпался в пыль у меня в руках.
– Селеста, – сказал Майлс. – Что мы наделали?
Я подняла рисунок.
– Все ведут себя так, будто я единственная виновница собственного похищения, будто я ответственна за то, что меня похитили. Никого не интересует мужчина, который со мной это сделал. Но вот же он. Он существует, и я только что это доказала.
Брат побелел.
– Ты же понимаешь, что полиция это не примет, правда?
Я покачала головой, разочарованная, что брат не понял, к чему я веду. Но потом я еще раз взглянула на рисунок, и мне стало тошно, словно я совершила какое-то кощунство. Я вернула в реальный мир то, что должно было остаться сокрытым в сумраке моей памяти.
Майлс потянулся к рисунку, но застыл, так его и не коснувшись, словно тот мог его обжечь. Мне хотелось, чтобы брат не останавливался, чтобы разорвал рисунок на кусочки и все их проглотил. Чтобы он превратил в прах лицо этого мужчины и то, что тот со мной сделал.
Но я знала, что брат так не поступит. То, что я держала в руках, было моей ношей, и только моей.
– Обещай, что избавишься от него, – сказал Майлс.
Я оставила брата и ушла к себе в комнату. Тот рисунок принадлежал мне. Я его породила, я его и уничтожу.
