В кои-то веки никто со мной не спорил. А потом я о кое-чем вспомнила. Я вскочила и помчалась наверх, выудила лист из сумки и вернулась с ним вниз. Я развернула его и аккуратно разложила перед мамой. Она приподняла анкету двумя пальцами и с недоверчивым видом изучала ее.
– Знаю, это может показаться радикальным, но волонтеры зарабатывают кучу денег, – сказала я. – И из тебя выйдет отличный волонтер, особенно с твоим педагогическим опытом. Представь, какое это благодарное занятие – помогать девушкам. Идеальный вариант для тебя.
Мама позволила себе слегка улыбнуться.
– Возможно. Но это серьезная работа. Я часто буду в разъездах.
– Зато мы будем жить в достатке. – Я сделала паузу. – Так ты и мне поможешь. Твоей зарплаты хватит, чтобы платить за обучение в Школе-на-горе.
Меня переполнял адреналин, такой вариант казался мне настолько выигрышным и смелым, что я уверила себя, что еще не все потеряно. Я чувствовала себя дерзкой и решительной, готовой бороться за собственное будущее. Впервые я не просто сомневалась, но открыто отрицала все то, что мне рассказывали о сути будущего. Возможно, будущее было не высечено в камне раз и навсегда, а создано из чего-то более податливого. С достаточным количеством времени или усилий отметины могли выцветать, менять свои значения или оказываться чем-то иным.
Мой брат раньше меня узнал о трагедии, которая меня ожидала. Я злилась на него, но в то же время пыталась увидеть будущее таким, каким видел его он: многослойным, состоящим из взаимосвязанных элементов, призматическим. Может быть, способным изменяться. Отметины больше не казались мне мелкими божками, управляющими моей судьбой и моим будущим. Они были частью моего тела, но не более того – одной из множества составляющих моей огромной, прекрасной жизни.
– Все образуется, – продолжала я. – У тебя будет работа по душе, а я смогу получить образование.
– Что за вздорная идея, – сказал отец, но мама промолчала. Может быть, в своем воображении она уже видела, как вступает в эту новую жизнь – пускается в самостоятельные странствия, а затем возвращается домой, где ее ждут семья и благополучие. Все мы спасались какими-то фантазиями.
– Я уже думала об этом, – наконец призналась она. Мама взглянула на отца. – Вариантов у нас мало. Мы и так уже в долгах. Если никто из нас не будет работать, станет только хуже.
– Но ты не можешь нас бросить. Это же совсем разрушит нашу семью.
– Это просто работа. Я никого не бросаю. – Мама с каждым словом звучала все увереннее. – И работа эта не навсегда.
– Это единственный вариант, – подтвердила я и от вида родителей, сидевших за столом с понурым, беспомощным видом, ощутила себя более одинокой, чем когда-либо. Мне было шестнадцать лет, и я подсказывала им решения. Я была права – отцу было так стыдно, что, находясь рядом со мной, он испытывал мучения. Я была права – мама мечтала реализовать свои амбиции. Я во всем была права.
Я ушла, чтобы родители смогли принять решение, которое мне виделось неизбежным. Поднявшись наверх, я зашла к брату. Каких-то два шага, и во мне снова проснулся гнев: он знал, что со мной случится, и все равно затащил меня в тот темный переулок. Раз за разом я проигрывала ту сцену в уме, и финал всегда был одним и тем же: Майлсу не удавалось меня спасти, и обоим нам было суждено утаить друг от друга истину. Все началось тогда, когда он захотел перерисовать мои отметины, перенести их на бумагу, словно они принадлежали ему, а не мне.
Я схватила в охапку кучу учебных рисунков Майлса и принялась рвать их на мелкие кусочки. Я усердно трудилась, рвала их так быстро и грубо, что несколько раз порезалась бумагой. Мне было наплевать. Я хотела пометить его комнату своей кровью. Такой вот мелочью оставить ему напоминание о том, что со мной произошло. Дать ему представление о том, что однажды произойдет с ним.
Позже, сидя у себя в комнате, я вспомнила о бесчувственной девушке, которую провезли мимо меня в больнице, и о слухах, что она пыталась покончить с собой. Теперь я лучше понимала ту девушку. Я сама ощущала, как по венам ползет мрачный соблазн, призывающий как-нибудь изменить эту жизнь, и чем была кончина, если не переменой? Возможно, я не осмелилась бы повторить попытку той девушки, но и мне не помешала бы передышка. Мне не помешало бы оказаться подальше от семьи, от моих прошлых ошибок.
И вот так, вернувшись домой от Джулии несколько часов спустя, Майлс застал меня переворачивающей комнату вверх дном. Я рылась в своем имуществе, охапками закидывая вещи и памятные мелочи в чемодан. С меня лил пот, меня переполняли восторг и боль, словно сбежать я планировала той же ночью, а не через несколько недель, которые потребовались на то, чтобы организовать мой отъезд. Хватая предметы, которым вскоре предстояло красоваться у меня комнате в общежитии где-то в горах, я чувствовала вкус желчи и крови и пульсирующую внутри энергию. В таком состоянии меня и обнаружил брат. Мой брат – мой изнуренный, обиженный, обреченный брат – обнаружил меня за сбором вещей.
Ему снова пришлось смотреть, как я от него ускользаю.
