Об этом я и так знала. Мы с Майлсом постоянно обменивались письмами – я старалась делиться с ним всем, что узнавала на горе, и расширяла его представления о том, каково жилось тем, кто пережил похищение. На горе мы даже слегка перегибали палку, величая «иной жизнью» те годы нашего измененного будущего, которые простирались перед нами, покрытые мраком неизвестности.
Брату еще предстояло отточить свое мастерство, возвести свои способности в ранг искусства. Он провел множество толкований, но этого не хватало – ему самому не хватало свободы. Будучи мужчиной, он наткнулся на рамки – и в степени доверия со стороны девушек, и в том, что не был способен пережить и понять то, что им приходилось сносить.
Я снова взглянула на приказ.
– Я не понимаю, почему Министерство будущего отказывается признавать достижения Майлса. Такое ощущение, что они заинтересованы в том, чтобы девушки страдали.
– Перемены простыми не бывают, Селеста. Как показывает история, Министерство будущего всегда медлило с признанием новых открытий. Но дело еще и в контроле. Проще проконтролировать то, в чем уже разбираешься. Когда речь заходит об отметинах, любая новая информация – это угроза всему сущему: судьбе, всему нашему мироустройству. Как бы там ни было, у твоего брата явно завышенные ожидания относительно скорости внедрения новшеств. Будущее меняется плавно – настолько плавно, что иногда и не поймешь, меняется ли оно вообще.
– Как ледники. – На уроках геологии мы изучали ледниковый период. Меня поразило, что ледники, хоть и двигались невыносимо медленно, были настолько тяжелыми и мощными, что могли изменить облик всей планеты. Это напомнило мне метафору Джулии о дереве, о том, как мельчайшие движения и изменения влияют на общую форму. Философия Джулии догнала меня даже на горе.
– Проблема заключается в том, что слухи о работе твоего брата продолжают расползаться. Министерство будущего без колебаний ее запретит, но помешать этому отсюда, с горы, мы практически не можем. Нам нельзя привлекать внимание к тому, что мы здесь преподаем. Это слишком рискованно.
Я вернула ей письмо. Профессор Рид не разрешала мне хранить подобные улики у себя. Она показывала мне их лишь потому, что, по ее собственному утверждению, девушки не должны принимать на веру то, в чем не убедились своими глазами. Нас учили наблюдать, задавать вопросы, самостоятельно делать выводы.
– Думаете, ему грозит опасность? – спросила я.
– Министерство будущего завязло в бюрократии и по природе своей противостоит прогрессу, но нет, я не думаю, что там замышляют что-то плохое.
Ее слова не развеяли мои тревоги. Меня занимали лишь мысли о будущем брата – точнее, его отсутствии – и о том, что его работа за рамками закона явно имела к этому отношение.
– Открытие, которое совершил твой брат, беспрецедентно, – снова заговорила профессор Рид. – Со временем возможность предсказывать похищения может изменить все. Если похищение будет считаться еще одним знаком судьбы, чем-то неизбежным, то девушек больше не будут в нем винить. Возможно, это поможет начать избавление от стигмы.
– В таком случае мужчины смогут использовать тот же довод – заявят, что им судьбой было предписано похитить девушку, – сказала я. – Привлечь их к ответственности все равно не получится.
– Верно, но на них и сейчас ответственности не возлагают. И никогда не возлагали. Позволь тебе кое-что показать. – Она вышла из-за стола и направилась к стеллажу из красного дерева, стоявшему в углу. Она достала с нижней полки тяжелый фотоальбом. На выцветшей обложке стоял золотистый оттиск печати школы. Когда она открыла альбом, корешок его звучно хрустнул.
– Это наша история. – Она показала на первую фотографию, черно-белую, с пожелтевшими уголками. На фоне сосновой рощи позировала дюжина девушек-подростков печального вида, а по краям от них стояло несколько женщин.
– Это первые девушки, приехавшие на гору. – Профессор Рид переворачивала страницы со старинными фотографиями одну за другой. – Мы храним фотографии каждого года. Держи. Сама посмотри.
Я сама перевернула страницу. Девушки в те времена носили длинные платья, их волосы были собраны в простые пучки или косы. Ни одна не улыбалась. Я стала листать быстрее. С каждым годом девушек становилось все больше, а их платья и волосы становились все короче. Одинаковых фотографий не было, но сюжет повторялся раз за разом: группа угрюмых девушек и несколько женщин, присматривающих за ними.
– Их так много, – тихо произнесла я. И каждая из них была похищена мужчиной, который почти или вообще не понес за это наказания.
Профессор Рид кивнула.
– Мысль о том, как много девушек здесь побывало и скольким еще поездка сюда оказалась не по карману, выбивает из колеи. Больше всего на свете меня огорчает то, что мы до сих пор не нашли способа сделать обучение здесь доступным для всех. Но наша деятельность и так висит на волоске, в миллиметре от того, что о нас прознают и закроют навсегда.
