Сейчас он понимал, что это была не окончательная потеря. Это вообще не потеря. Это… маленькое недоразумение. Когда человек жив, можно поссориться или помириться, разойтись или сойтись, а вот сейчас невозможно сделать уже ничего. И объяснить, что он был не прав или, наоборот, прав, нельзя, потому что некому. Теперь он осознал значение слова «безвозвратно». «Безвозвратно» — это слово означает глобальную всеобъемлющую черную пустоту, которая поглотила его возлюбленную навсегда. Его Земляника никогда не вернется из этой черной дыры. Еще одно слово, с которым ему теперь придется жить, — это слово «никогда». Если бы можно было договориться с небесной канцелярией, он поклялся бы чем угодно и сделал все, что угодно, лишь бы в его жизни не было этих страшных слов. Только бы вернуться обратно в тот вечер, отмотать эту пленку назад, и пусть они ссорятся дальше, и пусть она уходит от него к другому… пусть, он согласен, согласен на все. Но чтобы не было этой черной дыры и вот этих слов — «никогда» и «безвозвратно». Если бы они успели поговорить, если бы не эта стеклянная стена между ними, может быть, все сложилось бы иначе?
Но когда же началось это отчуждение? Почему-то ему казалось, что если он ответит на этот вопрос, то что-то изменится. Что, что сейчас можно сделать или изменить?..
Когда начался этот дурацкий обмен, переезд и ремонт, хронически не хватало денег, а у отца он брать не хотел, и Земляника устроилась на работу в солидную фирму — она всегда была умной, дисциплинированной и очень работоспособной — и быстро стала расти, преуспевать… И стала получать гораздо больше его, и он стал ей совсем неинтересен со своими картинами и шутками. И он решил доказать ей, что и он чего-то стоит, и стал работать истово, и работа захватывала и увлекала его, и казалось, еще чуть-чуть — и он будет признан и обеспечен, и Вероникино равнодушие сменится восхищением, и все вновь вернется…
Но они отдалялись все сильней и сильней, и порой Андрею казалось, что они стоят на разных берегах бушующей горной реки и лишь видят друг друга, но не слышат, а река становится все шире и шире, день ото дня… И ему стало все равно. Фиолетово. Потом он случайно увидел, как поздно вечером к подъезду подъехала иномарка, из нее вышел высокий красивый мужчина, открыл дверь и помог выйти женщине, его жене. И по тому, как он ее придержал за талию и заглянул в глаза, сразу все стало ясно… Вероника начала безмерно раздражать его. Андрея бесило все: как она одевалась, как ходила, как ела. Он старался сталкиваться с ней как можно реже — и у него получалось. Супругу, судя по всему, так же не радовало его общество.
Андрей резко повернулся и вышел из комнаты. Вспоминать их ссоры и колкости было особенно тяжело. Он прошел в свою комнату и достал маленькую фотографию смеющейся Вероники, он теперь хранил ее под подушкой и мог спать только с этой фотографией. А еще когда-то он с этого маленького случайного снимка начал писать ее портрет.
Андрей посмотрел на мольберт: последняя незаконченная работа, выполненная в серо-синей гамме, показалась ему безжизненной и дилетантской. Не всегда писал он так мрачно, ведь тот последний портрет… Нет, он не будет вспоминать последний недописанный портрет Вероники! Но как зомби, он прошел в коридор, открыл кладовку, ему не пришлось долго искать — тщательно упакованная картина сама прыгнула ему в руки. Андрей поспешил в комнату, включил все освещение, какое только было в комнате, и осторожно развернул портрет. Он начал ее писать три или четыре года назад, когда они еще жили на старой квартире и были так счастливы… Смеющаяся Земляника смотрела на него с пестрого холста. Он удивился переливам красок и радостному сиянию, которое исходило от полотна. Как давно у него не было таких ярких, счастливых работ! Он приставил картину к стене. Хороша, хороша! Она почти готова. Почему он тогда бросил ее писать и засунул на антресоли? Кажется, они поссорились… Нет, не нужно это вспоминать, это лишнее, лишнее, это совсем не важно, поссорились не поссорились… какая разница!
Вот в чем заключалась его ошибка: он должен был дописать эту картину. Все могло закончиться совсем по-другому, если бы портрет смеющейся Земляники в ситцевом сарафане с голыми загорелыми плечами висел на стене в комнате, и тогда Вероника не покрылась бы этой ледяной коркой, а он не ушел в свой сине-серый мир. Невозможно быть долго ледяной и презрительной, если ты, розовая и смеющаяся, смотришь со стены. Невозможно писать черно-синие пейзажи, если Земляника с искрящимися ореховыми глазами и охапкой сирени в руках призывно смотрит на тебя. Он должен дописать эту картину. Сейчас. Немедленно. Иначе будет поздно.
