Вот по аналогии: на столике микроскопа — образец. Мы можем его по-разному освещать, рассматривать в различном спектре при выбираемом нами наклоне столика, и тому подобное. То есть, — «рассматривать под разными углами зрения». Почти буквально, — улыбнулся он. — Но, если образец — живой организм, то он может реагировать на наше изучение его состояния. Состояние меняется, начинается движение — ну хотя бы на уровне каких-нибудь «ложноножек». Мы решаем — изменить условия эксперимента! А вдруг тогда мы просто не сможем понять, что мы тут, собственно, видим? Если теория, на которую мы пытались опираться при выборе условий эксперимента, никаких «ложноножек» не предусматривала, то у нас просто не будет понятийного аппарата для описания измененных состояний, и для описания — хотя бы! не говоря уже о понимании! — механизма изменений. И что тогда? Отрабатывать полностью заданную программу?.. Которая уже не способна вполне отобразить поведение исследуемого образца, вдруг оказавшегося организмом, и не позволит понять его природу? Нет, необходимо понимание самого факта изменений правил игры при старте процесса изучения! Нужно понимать — что делать, если правила меняются, и как организовать дальнейшее изучение вопроса в условиях изменившихся правил. В общем, динамичен не только сам процесс изучения (под разными углами зрения!). Изучаемое явление само находится в динамике, и процесс исследования, чтобы получить адекватные представления о явлении и предмете, должен учитывать эту динамику. А предмет, опять же, может отреагировать и, в том числе, не так как мы ожидаем! Умение и желание работать в подобной парадигме — собственно в потоке предположений, воздействий, и реакций — вот о нём идет речь. Поток предполагает и непрерывность получения новой информации, и непрерывность ее обработки, а также — непрерывность изменений, как в самой получаемой информации, так и в правилах ее обработки, на которые влияет изменение потока данных. Вот как-то так. Не скрою, ценные кадры подбираются, хотя и не так массово, как желалось бы. Скажем, в Госдеп пришла исключительно перспективная и очень молодая «Фи-Бета-Каппа» — доктор политологии Денверского университета и сотрудница Стэнфордского центра Кондолиза Райс, а к моему аппарату в СНБ присоединилась весьма даровитая Мадлен Олбрайт. Кстати, несмотря на принадлежность Райс к Государственному департаменту, стоит обратить внимание на сочетание показательных моментов в ее биографии — в минувшую пару лет Конди плотно работала по СССР и Польше. Помнится, Гжегож, вы долго занимались вопросом репрессий против «Халька» в Афганистане… Я интересовался вашей работой, и… Поэтому, собственно, вы и здесь. — Он фыркнул. — Возможно, вам будет интересно, как «молодые львы и львицы» внешнеполитического и «специального» направлений оценили провал «левого» заговора в Кабуле… — взяв паузу, Збиг выпалил: — Как удачный ход СССР!
— Ну уж… — растерянно промямлил Чешиньский. — Как-то это… Хм…
— Да, Гжегож! Да! — воскликнул Бжезинский в запале. — Они уверены, что так называемый «провал» на самом деле то ли расчетливый и циничный акт сдачи идеологических союзников, то ли ловкий экспромт! Русские использовали сугубо профессиональную удачу спецслужб Сардара для оптимизации своей роли в регионе и — вдумайтесь! — для обеспечения устойчивости той самой, намеченной в аппарате СНБ «южной дуги нестабильности»! Как вам этакий поворот? Одним ударом, ценой некоторого идеологического ущерба на периферии, СССР развязал себе руки на европейском направлении! Теперь свое влияние противник, судя по проснувшейся вдруг динамике и нетривиальному интересу к структурным проблемам экономики «мира социализма», обращает как раз на те вопросы, которые еще со времен Киссинджера рассматривались, как одно из окон уязвимости СССР. А если, против ожиданий, советское руководство разберется, и былая опасная подвижность соцсодружества, застывшая, подмороженная Пражской весной и польскими проблемами конца шестидесятых, возобновится вместе с темпами роста экономических показателей?
— Тревожная перспективка… — пробормотал Чешиньский.
