Я испытываю некоторую неловкость, перечитывая написанное. Наверное, до сих пор я не осознавала своих чувств на этот счет. Но ведь нет ничего противоестественного, если ощущаешь себя в своей тарелке рядом с теми, кто на тебя похож?
Я пишу дальше, и время пролетает незаметно. После заката ко мне, постучав в дверь, заглядывает фрейлейн Гретхен. Машинально я заслоняю письмо рукой, испытывая неловкость из-за всего, что понаписала.
— Пора одеваться к ужину, — говорит Гретхен. — Твоя мама уже проснулась после дневного сна — вдруг захочешь повидать ее.
Надо же, я и не знала, что мама вернулась с прогулки по острову, а уж о том, что спала, — тем более.
— Спасибо, — вежливо говорю я. И поскольку я не вполне уверена, что означает «одеваться к ужину» — я ведь уже одета, — умываюсь, расчесываю волосы и быстро пробегаю глазами написанное. В конце размашисто и витиевато пишу свое имя (увидав такую подпись, сестра Мод возмущенно цокала бы языком), аккуратно складываю листы и запихиваю их в конверт. Намочив тряпочку, провожу ею по клейкой каемке и запечатываю конверт — потому как лизать бумагу собственным языком и противно, и опасно. Один мужчина, Зигмунд его звали, умер после того, как порезал язык о край конверта. Это мне Беатрис рассказала.
Я не видела маму со вчерашнего вечера, поэтому надеюсь поговорить с ней, прежде чем мы спустимся в столовую, но, когда я захожу к ней в комнату, сразу понимаю, что время для разговора не подходящее. Хотя мама выглядит очень изысканно в красном платье с глубоким вырезом по новой моде, она явно устала: в зеркале туалетного столика отражается ее бледное лицо с безучастным взглядом. Ее измотанный вид меня пугает. Видимо, переезд отнял у мамы больше сил, чем я думала.
Мама замечает меня в дверях и вздыхает.
— Твое платье грязное. И ты и вчера в нем была, да? Нужно купить тебе побольше одежды.
Я опускаю взгляд в недоумении. Дома, хоть я и меняла нижнее белье почти каждый день, в одном и том же платье мне доводилось ходить всю неделю. К тому же их и было-то всего два, и второе считалось воскресным, для походов в церковь.
Мама встает, и мы вместе спускаемся. В столовой, куда мы заходим, нас ждет доктор Блэкрик.
— Алвин! — восклицает мама, глядя сияющими глазами на моего отчима, который встает со стула. — Я переживала, что ты не сможешь с нами поужинать.
У меня скручивает живот, аппетит мгновенно пропадает. Я глупо надеялась, что мы с мамой снова будем есть только вдвоем, что мне удастся избежать знакомства с отчимом хотя бы на один вечер, или на два, или на всю жизнь. Я в замешательстве встаю как вкопанная и чувствую дрожь в ногах.
Мама торопливо подходит к доктору Блэкрику и быстрым поцелуем клюет его в щеку, а я по-прежнему стою на пороге и таращусь, и все мысли у меня о пропавших женщинах на острове и о том, какое отношение к их исчезновению имеет вот этот человек, которого целует мама. Знает ли он, где они? Знает ли, почему они ушли? Что, если он и правда в этом замешан?
Кровь стынет у меня в жилах, когда доктор Блэкрик улыбается — слишком мимолетно, слишком натянуто — и отодвигает для мамы стул. С высоты второго этажа он не показался мне таким страшным, как сейчас, когда я увидела его воочию. Доктор Блэкрик на целую голову выше мамы, а она высокая по сравнению со многими женщинами. У него густые брови, за круглыми стеклами очков глубоко посаженные глаза. Длинная борода исчеркана сединой. Возле его места я замечаю прислоненную к столу черную трость с серебряным набалдашником в форме ворона.
