«В мэлорианском мире странствующих рыцарей, – пишет Аткинсон, – копья часто ломаются, но в руках рыцаря всегда находятся новые, либо для следующего раунда конного рыцарского поединка, либо, по крайней мере, для следующей схватки. Кто-то носит их, держа наготове по мере необходимости. Кто-то возводит строения, где рыцари укрываются в отсутствие постоянного сооружения. Кто-то регулярно полирует доспехи, готовит еду и носит воду. Очевидно, что рыцарь в его приключении только кажется одиноким, потому что важен только рыцарь. Любой рыцарь-современник Мэлори, прочитавший его произведения, однако, счел бы само собой разумеющимся, что задание было экспедицией, требующей сложной материально-технической поддержки… Каждый «поединок один на один», в котором участвуют два рыцаря, происходит при свидетелях – свидетелях, которых читатели оригинала сочли бы само собой разумеющимися, но о которых в тексте никогда не упоминается… В “Гавейне и Зеленом рыцаре” анонимный автор изо всех сил старается показать, что Гавейн действительно одинок в своем путешествии к Зеленой часовне, недвусмысленно изображая его, например, полирующим свои доспехи и спящим (в них), незащищенным от непогоды. Такая настойчивость… должно быть, вызвана тем, что он ожидает, что аудитория представляет себе норму – рыцаря в сопровождении значительного числа слуг, – и хочет подчеркнуть совершенно одинокий характер путешествия Гавейна и особые трудности, которые он переносит без ожидаемой свиты».
Так что свита рыцаря, как, впрочем, и дамы, и любого представителя благородного сословия, – непременный атрибут, важный показатель статуса. Ее отсутствие является серьезным отклонением от нормы и может объясняться только какими-то особыми, а в том случае, если речь идет не о простом рыцаре из «молодежи», а о титулованной персоне, – чрезвычайными обстоятельствами.
В средневековой, да и в более поздней литературе, кстати, есть подчеркивающий это бродячий сюжет о том, как король (им бывает Карл Великий, Ричард Львиное Сердце, Генрих IV, кто-нибудь из германских императоров или испанских королей, а иногда и Петр I) на охоте отбился от свиты, набрел на какой-нибудь дом крестьянина, лесника или бедного дворянина, где его накормили, остроумно ответили на какую-нибудь шутку, а потом он, когда его нашла свита, достойно вознаградил хозяев, несмотря на то, что услышал от них какую-нибудь дерзкую фразу насчет своей особы. Почему я привожу в пример этот сюжет? Именно потому, что людям, на дом которых набрел король, и в голову не приходит, насколько важная персона к ним пожаловала. Пусть они не знают в лицо своего монарха, но неужели по дорогому костюму нельзя определить, что это крайне знатная и богатая особа, при которой лучше не болтать лишнего? Нам это сейчас может казаться нелогичным, но в те времена, когда сочинялись такие байки, любому было понятно, что человек без свиты не может быть важной персоной.
Тема рыцарских турниров разобрана в научной и научно-популярной литературе вдоль и поперек. Кин, Пастуро, Флори, Окшотт, Моффат, Клифан и другие исследователи рыцарства написали о них, кажется, все, что только можно. Позднесредневековые театрализованные турниры – падармы – отдельно подробно рассмотрены в работах А. Куркина.
Но хотя ничего нового я по этой теме не смогу написать, все же хотя бы кратко о турнирах рассказать нужно, потому что это неотъемлемая и, возможно, важнейшая часть жизни средневекового рыцарства, да и не только его – со временем турнирная культура проникла во все слои общества, появились городские турниры, проводимые бюргерством, состязания различных фехтовальных братств и т. п.
Турниры были главным развлечением рыцарства, затмившим даже охоту. И можно сказать, что в XII–XIII веках они были еще и главным способом оттачивания боевых навыков – больше, чем реальные войны, где полевые сражения были не так уж часто. Сидя неделями под стенами города, показать свою доблесть довольно сложно. Нередко рыцари с обеих сторон, устав от скуки, устраивали между собой все те же турниры – прямо во время войны.
«Турнир также был полезным способом собрать вместе знатных людей страны и, следовательно, политически целесообразным, – пишет Кен Мондсшейн. – Со временем эти мероприятия стали более регламентированными, с общепринятыми правилами и часто с акцентом на театральность, как, например, на круглых столах, проводимых Эдуардом I и его внуком Эдуардом III. Поскольку там разыгрывались призы, а других участников можно было захватить в плен с целью получения выкупа, турниры также были путем к возвышению…
Подобные мероприятия давали возможность оценить лошадей, испытывающих стресс в бою, и обменяться племенным поголовьем.
Помимо политической и экономической пользы… турниры помогали определить классовые и гендерные различия. Участие в турнире – или участие в нем чьих-либо предков – было доказательством дворянства и права носить герб».
