Кэмерон Уэйд Брэдли называет такие отношения между рыцарями «искусственным родством», похожим на то, которое должно «существовать между братьями, связанными кровным родством». «В глазах аристократов Позднего Средневековья (и хронистов, которые писали о них), – пишет он, – братство по оружию было квинтэссенцией благородства, и записи договоров и повествования, в которых о нем упоминается, свидетельствуют о его непреходящей привлекательности».
И вот здесь надо отметить, что о братстве по оружию мы знаем не только из хроник и романов, а еще и из вполне официальных документов, потому что многие рыцари оформляли его на бумаге, скрепляя подписями и печатями. Когда мир захлестнула мода всюду искать признаки ЛГБТ, некоторые исследователи даже на полном серьезе утверждали, что это была форма средневекового гомосексуального брака. То, что оба брата по оружию чаще всего были женаты, а христианская церковь крайне жестко осуждала гомосексуализм (и кое-где за него даже смертная казнь полагалась), данных «исследователей» не смущало. Впрочем, из серьезных историков эту теорию никто не поддержал, что, конечно, не помешало подобным слухам курсировать по сей день.
Справедливости ради стоит сказать, что эти теории тоже родились не на пустом месте. Сексуальная революция второй половины XX века среди прочего привела к тому, что любовь стала напрямую и обязательно ассоциироваться с сексом. А если подходить с такими взглядами к Средним векам, то секс там можно найти практически везде.
Христианское мировоззрение было пронизано идеей любви. Прежде всего, конечно, к Богу, но в принципе доброму христианину вменялось в обязанность любить великое множество своих ближних. Как я уже писала в «Блудливом Средневековье» и в «Средневековье в юбке», например, любовь между супругами вообще считалась некой обязательной добродетелью каждого человека.
Если вы хорошие христиане, то просто обязаны полюбить того, с кем вас связало церковное благословение. Причем это одинаково относилось и к мужчинам, и к женщинам.
То же самое можно сказать и о членах семьи – любовь детей к родителям и родителей к детям, а также любовь между братьями и сестрами тоже считалась само собой разумеющимся. И когда рыцари заключали между собою братский союз по оружию, они, соответственно, тоже клялись любить друг друга. «Соглашение между английскими воинами Николасом Молине и Жеаном Винтером от июля 1421 года, – пишет Брэдли, – начинается с заявления: “Во-первых, увеличить любовь и братство [lamour et fraternite], которые уже начались между упомянутыми Молине и Винтером… упомянутые стороны в настоящее время привели друг друга к присяге как братьев по оружию [freres darmes]”». Фруассар пишет, что Ангерран VII де Куси бросился к постели Оливье де Клиссона сразу же, как только услышал о покушении на жизнь своего друга, «ибо они очень любили друг друга, называя себя братьями и товарищами по оружию» [freres et compaignons d’armes].
Договоры о заключении братства по оружию изобилуют выражениями «дорогой и возлюбленный брат» и прочими выражениями, в которых слово «любовь» склоняется на все лады. Брэдли приводит примеры из договора о братском союзе (1370) между такими знаменитыми людьми, как Бертран дю Геклен и Оливье де Клиссон[64]:
«Чтобы постоянно поддерживать добрый мир и любовь между нами и нашими наследниками, мы пообещали, поклялись и договорились между собой о следующих вещах…» И из договора графа Гастона IV де Фуа и Пьера де Брезе, сеньора Варана, графа Эвре, камергера Карла VII и сенешаля Пуату: «Любовь и дружба [любовь и взаимопомощь] превыше всего угодны Богу». Другой исследователь, Элизабет А.Р. Браун, тоже подчеркивает, что «любовь была, пожалуй, самой важной эмоцией, которые ритуальные братья должны были испытывать друг к другу»[65].
Но понятно, что никакой физиологии в таких заявлениях о любви не предполагалось. Для тех времен это было стандартное выражение – когда короли заключали между собой союз для взаимопомощи или мирный договор, они точно так же называли друг друга «возлюбленными братьями» и писали в бумагах, что собираются навек установить между собой «самую совершенную и сердечную любовь». В частности, это выражение было использовано в соглашении французского короля Людовика XI и герцога Бургундского Карла Смелого, которые испытывали друг к другу все что угодно, только не любовь – ни в одном из смыслов этого слова. Однако повсеместное декларирование этой любви само по себе показательно – надо было хотя бы на словах соответствовать рыцарскому идеалу, чтобы оправдывать ожидания общества, а в первую очередь сословия «тех, кто сражается».
