24 сентября Г.Е. Зиновьев писал Л.Б. Каменеву об отказе Политбюро ЦК ВКП(б) направить последнему телеграмму «с предложением немедленно» вернуться в Москву из заграничного лечения. Г.Е. Зиновьев резонно пояснял: «Пусть будет одним хладнокровным человеком меньше»[1111]. По мнению оппозиционного вождя, «готовиться» в борьбе со Сталиным «надо к худшему»[1112]. Зиновьев информировал, что Политбюро должно подготовить тезисы к Пленуму ЦК ВКП(б), к 5 октября. Он полагал, что «это и будут их съездовские тезисы»[1113]. Не позднее этого срока Зиновьев заклинал «дорогого Леву»[1114] прибыть в Москву – «конечно, не спрашивая [разрешения у ЦК], иначе начнут саботировать»[1115]. Григорий Евсеевич наставлял товарища и друга: «Торопись выехать. Каждый выигранный день крайне важен»[1116]. Не научившись жесткой конспирации по итогам собственного опыта фракционных («пещерных») совещаний 1923 г., Г.Е. Зиновьев предложил Л.Б. Каменеву перехватить в Берлине Г.К. Орджоникидзе. По его мнению, в Москве он «чему-то» мешал[1117].
27 сентября 1927 г. Пленум Исполкома Коминтерна исключил из своего состава Л.Д. Троцкого. Это серьезно осложняло положение оппозиционеров.
7 февраля 1925 г. руководство Главполитпросвета указало в записке заместителю заведующего Агитпропом ЦК ВКП(б) Константину Мальцеву на «кризис революционных праздников». Праздники эти стали «однообразными, трафаретными и утомительными демонстрациями»[1118]. В условиях, когда «единство» сталинско-зиновьевского руководства ЦК и ЦКК РКП(б), основанное на недоверии старых большевиков к Л.Д. Троцкому, казалось для тех, кто не входил в руководящее ядро партии, нерушимым, никто и представить себе не мог, насколько эффектными, нетривиальными и интересными станут «революционные праздники» через два с половиной года.
17 октября 1927 г. в рамках подготовки к празднованию десятилетия Октября в Ленинграде состоялась сессия ЦИК СССР, а губком организовал демонстрацию пролетариата, в которой, по оценке «Ленинградской правды», приняло участие 250 тыс. чел., и которая, по язвительной иронии Г.Е. Зиновьева, стала «полным триумфом оппозиции»[1119]. Представителей приехавших в колыбель революции оппозиционеров – Г.Е. Зиновьева, Л.Д. Троцкого и Г.Е. Евдокимова – официальная партийная печать встретила как оккупантов, в газетах наблюдался «пароксизм бешенства против оппозиции»[1120]. Для противодействия оппозиционерам сталинским руководством Ленинграда были мобилизованы специальные «свистуны» и проведена серьезная агитационно-пропагандистская работа. Однако аппаратные меры в данном случае оказались неэффективны.
По воспоминаниям Л.Д. Троцкого (1929), «с Зиновьевым и еще несколькими лицами мы объезжали в автомобиле город, чтоб посмотреть размеры и настроение демонстрации. Мы проезжали под конец мимо Таврического дворца, где на грузовиках сооружены были трибуны для членов Центрального Исполнительного Комитета. Наш автомобиль уперся в цепь: дальше проезда не было. Не успели мы еще обдумать, как выбраться из тупика, как комендант подскочил к нашему автомобилю и, не мудрствуя лукаво, предложил нам провести нас к трибуне. Прежде чем мы успели преодолеть собственные колебания, как уже два ряда милицейских проложили нам путь к последнему грузовику, который был еще пуст. Как только массам стало известно, что мы находимся на крайней трибуне, демонстрация сразу изменила свою физиономию. Массы безразлично проходили мимо первых грузовиков, не отвечая на приветствия и спеша к нам. Возле нашего грузовика образовалась скоро многотысячная запруда. Рабочие и красноармейцы задерживались, глядели вверх, выкрикивали приветственные возгласы и продвигались вперед только под нетерпеливым напором задних рядов. Наряд милиции, направленный к нашему грузовику для наведения порядка, сам был захвачен общей атмосферой и не проявлял активности. В толпу посланы были сотни наиболее верных агентов аппарата. Они пробовали свистеть, но одинокие свистки безнадежно тонули в возгласах сочувствия. Чем дальше, тем более явно положение становилось невыносимым для официальных руководителей демонстрации. В конце концов председатель ВЦИКа [М.И. Калинин] и несколько наиболее видных членов его сошли с первой трибуны, вокруг которой зияла пустота, и взобрались на нашу, занимавшую последнее место и предназначенную для наименее видных гостей. Однако и этот отважный шаг не спас положения: масса упорно выкликала имена, и это не были имена официальных хозяев положения»[1121].
