5 марта Оргбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о проведении обследования порядка хранения конспиративных материалов ЦК. Спецотдел ОГПУ выяснил, в частности, что сторонник Троцкого Николай Иванович Муралов, в годы Гражданской войны командовавший войсками Московского военного округа, а в 1926 г. работавший в ЦКК ВКП(б) и в Президиуме Госплана СССР, передавал конспиративные документы для хранения и возврата своему секретарю, не утвержденному ЦК, а выписки из протоколов заседания Полит- и Оргбюро ЦК и вовсе хранил в деревянном шкафу в Госплане, не опечатывая шкаф на ночь. Помимо прочего Муралов не соблюдал и сроки возврата материала[737]. Примерно то же самое бдительные сотрудники органов государственной безопасности доложили и об И.Т. Смилге[738]. Следует подчеркнуть, что сторонники генеральной линии хранили документы едва ли не менее аккуратно, чем деятели будущей Объединенной оппозиции, однако им за их по сути преступную халатность грозил максимум «строгий выговор» по партийной линии.
20 марта Л.Д. Троцкий прозондировал почву, направив в Секретариат ЦК ВКП(б) и в Секретариат ЦКК ВКП(б) послание с просьбой разослать всем цекистам и цекакистам его заявление о поводу выступления первого секретаря Московского губернского комитета партии Н.А. Угланова на Пленуме МК. Троцкий жаловался на то, что руководители Московской организации РКП(б) «воздвигали систематические препятствия на пути выполнения» им «партийного долга как агитатора и пропагандиста»[739]. В частности, Троцкому не позволяли выступать на собраниях рабочих. Он напомнил, что И.В. Сталин и В.М. Молотов заявили ему в ответ на прямой вопрос, что происходит в МК: «…дело идет, очевидно, о случайных эпизодах». Напомнил с явным намеком-предложением: осадить руководителя Московской губернской организации ВКП(б) [740]. Уже самое длительное молчание свидетельствовало о нежелании генсека торопиться с решением. В ответе, который, как и следовало ожидать, пришел только 3 апреля[741] (уже после сворачивания переговоров сталинцев с деятелями Левой оппозиции), говорилось о том, что «в Московской организации принципиальная линия в политике партии одна» и «определяется» она «решениями съездов нашей партии по всем основным вопросам, в частности по ошибкам т. Троцкого»[742], которые Лев Давидович так и не признал.
Договориться не удалось, поскольку бывшие деятели Левой оппозиции требовали обеспечить им нормальные условия работы, а генсек со товарищи упорно молчали, не желая давать Л.Д. Троцкому ни единого шанса на ведение собственной политической игры.
27 марта Л.П. Серебряков написал по этому поводу И.В. Сталину: «Если ЦК хочет устранить лишние и ненужные помехи к работе тех, которые принимали участие в оппозиции [19] 23 г., то чем же объяснить, что как раз за последние недели так усилилась травля против бывшей оппозиции [19] 23 г., особенно в Московской организации, причем все видят, что эта кампания без всяких причин и поводов ведется сверху – из МК – и никто не может поверить, что это делается и без ведома и Секретариата ЦК»[743]. А кстати, такой вариант был отнюдь не исключен: кандидата в члены Политбюро ЦК, первого секретаря Московского комитета ВКП(б) Н.А. Угланова могли не посвятить в планы Сталина со товарищи. Процесс травли был запущен, и остановить его было до крайности затруднительно.
Итоговый фрагмент письма Серебрякова крайне важен для понимания того, почему временный тактический союз Сталина с Троцким оказался невозможен: «Раз Вы хотите поговорить начистоту, то и я счел себя обязанным перед съездом (! –
Начнем с последнего. В ЦК и его Политбюро разговор не предполагался, иначе не ставился бы вопрос о месте. Предполагалось, что переговоры будут носить сугубо
