Мильда устроилась счетоводом в ленинградский областной партийный аппарат, во главе которого теперь стоял Киров, и вскоре была повышена в должности, получив назначение в отдел кадров для легкой промышленности. Николаев вернулся из Сибири в 1931 году, а в апреле получил место инспектора в областном партийном аппарате. В ноябре 1931 года у пары родился второй сын — Леонид. Им удалось получить трехкомнатную квартиру в кооперативном доме. Вместе с ними жили престарелые, немощные родители Мильды[1371]. Однако Николаева между тем перевели в общество «Долой неграмотность», которое стало его тринадцатым местом работы (согласно записи в его трудовой книжке)[1372]. По знакомству он получил должность в рабоче-крестьянской инспекции, но был уволен в октябре 1932 года. Драуле лишилась своей областной партийной синекуры, так как в августе 1933 года ее перевели в ленинградское управление наркомата тяжелой промышленности — сначала временно, а с января 1934 года она работала там на постоянной основе и получала премии. Николаев зарегистрировался в областной партийной организации как разъездной лектор Института истории партии, однако 31 марта 1934 года его вызвали на партийную комиссию за уклонение от «мобилизации» на транспорт (то есть за отказ читать лекции железнодорожным рабочим). Комиссия отметила, что Николаев «груб, крайне невыдержан, истеричен». После его выступления один из членов комиссии спросил: «Нормально ли психическое состояние Николаева?»[1373]
Николаева выгнали из партии и уволили, отобрав у него продовольственные карточки. После подачи апелляции исключение из партии в мае 1934 года заменили строгим выговором, который все равно являлся черной меткой в его жизни. Безработный, обиженный на неуважение, якобы проявленное к нему соратниками по партии, вынужденный жить на заработки жены, он исступленно рассылал заявления, требуя, чтобы с него сняли выговор и дали ему работу в партийном аппарате — занятие, которое он считал приличествующим для пролетария-коммуниста. В июле 1934 года он написал Кирову, а 25 августа — Сталину, но его письма, как было заведено, переслали в ленинградскую партийную организацию, которую он считал источником всех своих бед[1374]. 9 октября, когда перед семьей Николаева встала перспектива выселения из кооперативной квартиры, он в отчаянии написал в Политбюро: «Я прошу предоставить мне в первую очередь и в самом ближайшем времени санаторно-курортное лечение, но если нет этой возможности, то я должен бросить веру и надежду на спасение». Но это письмо тоже было переадресовано в ленинградскую парторганизацию[1375]. Николаев начал выслеживать Кирова. 15 октября, идя следом за ним, он проделал весь долгий путь от дворца Урицкого (Таврического) до Троицкого моста и элитного дома на улице Красных Зорь, 26–28, где находилась квартира Кирова. (До революции там жил Чехов.) Охрана задержала Николаева и доставила его в НКВД (как он выразился, в «Дом слез»).
В рваном портфеле у Николаева были найдены газеты и книги. При нем имелись партийный билет и старый пропуск, оставшийся с тех дней, когда он работал в обкоме партии. «Он был членом партии, прежде работал в Смольном и (всего лишь) пытался обратиться к Кирову с просьбой помочь ему получить работу», — решил ответственный оперработник Александр Губин, после устного доклада подчиненного приказавший отпустить Николаева[1376]. Как и у многих ветеранов Гражданской войны, у Николаева имелся револьвер «наган» модели 1895 года, производства 1912 года, который он завел в 1918 году и перерегистрировал в 1924 и 1930 годах (в обоих случаях срок предыдущей регистрации уже истек). Но был ли при нем револьвер в тот день, не ясно[1377]. 19 октября 1934 года Николаев приходил в Смольный, но ему снова не удалось попасть на прием к Кирову. Его все сильнее выводило из себя несоответствие между пролетарским государством и положением пролетариата, о котором он судил по своей собственной жизни.
Николаев вел дневник о себе и Мильде, преданных коммунистах, живущих во всемирно-историческую эпоху, первоначально намереваясь использовать его для воспитания своих детей, но впоследствии превратив его в место для раздумий о своей судьбе. Текст дневника изобилует ошибками, но Николаев читал Алексея Толстого и Горького и воображал, что способен написать мастерское литературное произведение[1378]. В дневнике он называл Мильду «моим единственным настоящим товарищем», но начал упрекать и ее; так, 26 октября он записывал: «М., ты могла бы предупредить многое, но не захотела», — судя по всему, разочарованный тем, что она не использовала свои связи, чтобы добыть для него должность. «Писал всем, не забыв никого, писал Кирову, Сталину, в Политбюро, в комиссию партийного контроля, но никто не отзывается», — записывал он, изображая себя одним из тех немногих отважных людей, которые готовы принести себя в жертву «ради (всего) человечества»[1379].
