У Филиппа Медведя сдавали нервы. Этот этнический белорус, родившийся в 1889 году, вступил в партию в 1907 году (одним из тех, кто дал ему рекомендацию, был Феликс Дзержинский) и незадолго до описываемых событий участвовал в организации строительства Беломорско-Балтийского канала. Сейчас же он руководил Управлением НКВД в Ленинграде, международном порту и приграничном городе, где было полным-полно иностранных консульств и военных заводов. Медведь, известный как любитель банкетов, набрал вес и пристрастился к спиртному (предпочитая армянский коньяк), в то время как его жена Раиса Копыловская на глазах у всех заигрывала с другими мужчинами. (Ходили слухи, что Медведь арестовал директора ленинградского «Торгсина», с которым флиртовала Раиса; впрочем, не исключено, что она была замешана в хищениях.) Еще сильнее авторитет Медведя подрывали сплетни о его гомосексуальности (на публике он поцеловал в губы джазиста Утесова, откровенного гея)[1351]. Его первого заместителя — Ивана Запорожца все считали шпионом Ягоды[1352]. При этом у Медведя имелись и более серьезные причины для беспокойства.
Сталин не питал к нему доверия. Диктатор по-прежнему был недоволен работой НКВД, считая, что он производит аресты направо и налево, но при этом попустительствует врагам[1353]. Ягода («Согласно ваших указаний») отправил две группы оперативников в Ленинград и Сибирь проинспектировать местные управления НКВД. «Фактическое положение, обнаруженное в результате проверки, — докладывал он Сталину (сентябрь 1934 года), — убедило меня в том, что ни [Николай] Алексеев (начальник Западно-Сибирского управления НКВД), ни Медведь абсолютно не способны руководить нашей работой в новых условиях и обеспечить тот резкий поворот в методах работы по управлению государственной безопасностью, который сейчас необходим». Ягода предлагал для острастки уволить начальников обоих управлений и рекомендовал провести ряд перестановок, в частности перевести из Белоруссии в Ленинград Генриха Штубиса (г. р. 1894), латыша, известного как Леонид Заковский («несомненно сильного и способного оперативного работника»), а Медведя отозвать в Москву с целью выяснить, «годен ли он еще для работы в НКВД, или уже совсем выработался»[1354].
Это был уже второй раз, когда встал вопрос о переводе Медведя; в предыдущий раз, в 1931 году, этому воспрепятствовал Киров. Ленинградский партийный босс приятельствовал с Медведем (бездетный Киров был особенно привязан к сыну Медведя Мише)[1355]. Кроме того, Киров был известным бабником, об амурных похождениях которого судачил весь город. Жена Кирова Мария Маркус (родилась в начале 1880-х годов) была еврейкой (как и жены Молотова, Ворошилова, Андреева, Куйбышева и Поскребышева). Они познакомились в 1909 году во Владикавказе, в конторе газеты «Терек», где Маркус работала счетоводом. Она страдала от головных болей, бессонницы и гормонального расстройства, часто заходилась в крике и угрожала покончить с собой; у нее на окнах были установлены решетки. Она перенесла несколько небольших ударов и фактически содержалась в заключении в государственном доме отдыха за городом, в Толмачеве[1356]. В какой степени ей было известно о романах ее мужа на стороне — с балеринами, молодыми сотрудницами аппарата, — не известно, но эти романы, несомненно, не служили источником беспокойства для Медведя: он помогал скрывать их, несмотря на то что Паукер из Москвы жестко давил на него, требуя усилить охрану Кирова[1357]. После визита Сталина в Ленинград летом 1933 года личная охрана Кирова выросла с трех до пятнадцати человек, а кабинет Кирова был перенесен в менее доступное место[1358].
