Лаваль пустил в ход советскую карту, чтобы покончить с колебаниями англичан, но британский истэблишмент прохладно относился даже к «соглашению», подписанному с Францией в 1932 году, не говоря уже о реальном двустороннем союзе[1623]. Свой вклад в неведение правительства — иногда преднамеренное — в отношении возможностей, не говоря уже о намерениях Гитлера и его режима, вносили британские секретные службы, сидевшие на голодном пайке, устроенные на несколько старомодный манер и действовавшие нескоординированно[1624]. И неважно, что похвальбы Гитлера о том, что Германия будет либо «мировой державой», либо никем, до боли напоминали заявления англичан об их собственной империи: многие британские должностные лица верили, или хотели верить, что германское перевооружение останется ограниченным и постепенным[1625]. Впрочем, ужас, вызванный заявлением Гитлера о воздушном паритете, способствовал координации мер по перевооружению Англии[1626]. Но даже те британцы, у которых нацистская Германия вызывала самые мрачные подозрения, были готовы задавить начинавшуюся гонку вооружений в зародыше посредством какого-либо соглашения.
Саймон не пожелал ехать в Москву, вместо этого вернувшись домой и отчитавшись перед кабинетом о встрече с Гитлером; Иден же ехал от германской границы в предоставленном советскими властями роскошном вагоне, в котором имелся патефон, игравший английский джаз. Москва из окна автомобиля показалась ему унылой, люди — плохо одетыми. 28 марта, в день прибытия Идена, его, а также британского посла лорда Чилстона и Стрэнга из министерства иностранных дел, сопровождавшего Идена в Берлине, приняли Литвинов и советский посол в Англии Иван Майский. Иден сообщил, что Гитлер распинался о советской угрозе и о том, что Германия — оплот «европейской цивилизации», вследствие чего ей должно быть позволено перевооружиться. «…у нас нет ни малейших сомнений в германской агрессивности, — ответил Литвинов, согласно советской записи беседы. — Германская внешняя политика вдохновляется двумя основными идеями — идеей реванша и идеей господства в Европе». Согласно британской записи, Литвинов объяснил, что советское правительство стремится к «взаимопомощи» против Германии, а также, может быть, Польши. Когда англичане поздравили советскую сторону с продажей Китайско-Восточной железной дороги, Литвинов заметил: «В Японии, даже в японских военных кругах, быстро укрепляется тенденция к поддержанию с СССР мирных отношений»[1627].
В тот же вечер Литвинов устроил банкет в честь Идена в неоготическом здании на Спиридоновке — экспроприированном купеческом особняке, — и произнес по-английски речь о тревожном международном положении[1628]. На следующий день хозяева и гости вернулись к теме Германии; Иден снова подчеркнул, что англичане не так убеждены в агрессивности нацизма, как советские люди. Литвинов ответил: «Ранее немецкий план состоял в том, чтобы сперва напасть на Францию, а затем на Восток… Сейчас же, судя по всему, Францию хотят оставить в покое и напасть только на Восток»[1629]. Иден поднял давний вопрос о коминтерновской пропаганде за границей. Литвинов, согласно советской записи беседы, ответил: «Что такое „пропаганда“? Является ли „пропагандой“ то, что каждодневно пишет британская пресса об СССР?»[1630]. Идену и его свите показали бесценные украшения, серебро, посланное королевой Елизаветой в дар Ивану Грозному, и подвенечное платье Екатерины II — сокровища, собранные в Кремле, который Иден назвал «пещерой Аладдина, озаренной сверканием истории». Далее они направились в построенный Екатериной бывший Императорский сенат, и там, в кабинете Молотова, Иден стал первым высокопоставленным должностным лицом с Запада, принятым Сталиным.
Иден начал с заявления о неприкосновенности государственных границ СССР и сказал, что то же самое относится и к Британской империи, а затем поинтересовался точкой зрения Сталина на текущую ситуацию; в ответ Сталин осведомился о точке зрения Идена. Тот назвал международное положение «вызывающим беспокойство, но не безнадежным», и напомнил о существовании Лиги Наций, которой не было перед Первой мировой войной. «Я думаю, что положение сейчас хуже, чем в 1913 году, — ответил Сталин. — Потому, что в 1913 году был только один очаг военной опасности — Германия, а сейчас имеются два очага военной опасности — Германия и Япония». Вопреки тому, что днем ранее говорил Литвинов (присутствовавший на встрече), Сталин заявил, что «положение на Дальнем Востоке вызывает большую тревогу» и что недавнее «улучшение положения» является «временным».
