Гитлер принял их утром и во второй половине дня и 25, и 26 марта, одетый в коричневую рубашку с красной нарукавной повязкой со свастикой; он разразился монологом об угрозе большевизма и советского экспансионизма, утверждая, что всего лишь хочет повысить благосостояние немецкого народа, на долю которого выпало пятнадцать горьких лет. Также он заявил, что за выход Германии из Лиги Наций высказалось 94 % населения и что никто в Германии не мечтает об аннексии Австрии, уважая принципы государственного суверенитета и невмешательства. Гитлер вселил надежду на заключение двустороннего военно-морского договора, дав согласие на то, чтобы немецкий флот составлял не более 35 % от размеров британского флота, что было втрое больше версальских ограничений, при условии, что Советский Союз не пойдет на дальнейшее увеличение своих вооруженных сил. Кроме того, Гитлер похвастался, что уже достиг военно-воздушного паритета с Англией — это была ложь, но после того, как о ней стало известно, она вызвала бурю в Лондоне. «Он подчеркивал свои слова резкими, энергичными жестами правой руки, иногда сжимая кулак, — писал переводчик Гитлера. — Он произвел на меня впечатление человека, грамотно и ловко выдвигающего свои аргументы»[1618].
Гитлер парировал попытки британцев вовлечь Германию в какие-либо многосторонние договоры — такие, как соглашение по Австрии или возвращение Германии в Лигу Наций. По его словам, он «мог бы дать британским министрам гарантии того, что Германия никогда не объявит войну России», однако, — добавлял он, — из-за того, чему учит большевизм, какие политические цели он ставит перед собой и какими военными возможностями обладает, «сейчас от России исходит большая угроза войны, чем от других стран. Более того, возможная война влечет для России меньшие риски, чем для других держав. Россия в состоянии безнаказанно пережить оккупацию больших участков своей территории, достигающих величины Германии, и бомбардировку обширных регионов, и потому она может воевать, не опасаясь гибели». Эта расчетливая жалоба выдавала глубочайшие тревоги Гитлера.
Скептичный Иден позволил себе усомниться в том, что Советский Союз развяжет войну. В ответ Гитлер объявил о своей «глубокой убежденности в том, что рано или поздно Европе срочно потребуются сотрудничество и солидарность, чтобы защититься от азиатской и большевистской угрозы». Фюрер поблагодарил своих гостей и выразил надежду на то, что они поняли его стремление добиться для своей страны равноправного статуса в отношениях с другими нациями. «Британские министры», согласно стенограмме, заявили, что «уносят с собой очень приятные воспоминания о проявленных к ним доброте и гостеприимстве»[1619]. Вечером Гитлер во фраке давал банкет с концертом в рейхсканцелярии. В печать не просочилось практически никаких сведений о содержании его разговора с англичанами. Однако сам факт их визита свидетельствовал о готовности Великобритании к пересмотру уже существовавших договорных обязательств.
Сталинские шпионы в Лондоне (ирландец Джон Кинг, служащий шифровального отдела в министерстве иностранных дел, завербованный в середине февраля 1935 года) и в Риме (Франческо Константини, итальянец, работавший в британском посольстве), добыли копии стенограммы разговора, сделанной для британского министерства иностранных дел и имевшей объем в 23 тысячи слов. Однако разведка НКВД передала наверх только переведенный на русский дайджест стенограммы объемом в 4 тысячи слов, содержащий только отдельные заявления, вырванные из контекста, но скомпонованные в виде непрерывного потока речи. Они производили впечатление, будто англичане дают Гитлеру карт-бланш на аннексию Австрии и строят интриги с целью спровоцировать германо-советский конфликт[1620]. Как следовало из версии британской стенограммы, сочиненной в НКВД, «Г-н Гитлер не подпишет ничего такого, чего бы он не мог принять, но если он даст обязательство, то он никогда его не нарушит»[1621].
Подозрения Сталина, услышавшего то, что он и желал услышать, еще больше усилил тот факт, что Иден по пути в Берлин заглянул в Париж, чтобы обсудить с французами вопрос о возвращении Германии в Лигу Наций и о возможном договоре об ограничении вооружений. Как было известно Сталину, французский министр иностранных дел Пьер Лаваль держался уклончиво. «Лаваль заявил Идену, что Франция могла бы отказаться от помощи Малой Антанты и СССР только в том случае, если бы Англия решилась подписать договор о франко-английском военном союзе», — сообщал советский агент во французском министерстве иностранных дел; Сталин сделал на донесении приписку: «Важно. (Правдоподобно.) Мой архив»[1622].
