Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 полностью

По мнению Тухачевского, Европа в середине 1930-х годов пребывала в той же ситуации, которая сложилась накануне Первой мировой войны, причем роль Австро-Венгрии играла Польша, но если в той войне Германия сделала ошибку, нанеся первый удар по Франции, а не по России, то на этот раз она сперва нападет на СССР, полагая, что в первую очередь надо справиться с более сильным противником, а уж затем заняться слабой Францией. Сталин перевернул его предсказания с ног на голову: первый удар Германии будет нанесен по Франции и Чехословакии, и только после «аншлюса» регионов, населенных этническими немцами, Гитлер нападет на СССР. Соответственно, в статье Тухачевского с новой концовкой, вставленной диктатором, утверждалось, что за «удобной ширмой» антисоветских выступлений Германия в реальности собирается атаковать на западе (где ей были нужны Франция и Бельгия с их полезными ископаемыми и портами) и в центре (Польский коридор, Чехословакия, Австрия). Далее, согласно сталинской правке, указывалось, что «для осуществления своих реваншистских и захватнических планов Германия будет иметь к лету этого года армию минимум 849 тысяч человек, то есть армию, большую на 40 процентов, чем Франция, и почти такую же по численности, как СССР (у СССР 940 тысяч человек, считая все роды войск). И это несмотря на то, что СССР имеет в 2½ раза больше населения и в десятки раз больше территории, чем Германия»[1637]. Немецкие дипломаты выступили в Москве с решительными протестами[1638].

Визит Идена в Москву завершился. «Правда» (01.04.1935) и лондонская The Times (01.04) опубликовали совместное коммюнике: «Как г. Иден, так и беседовавшие с ним т. т. Сталин, Молотов и Литвинов были того мнения, что в нынешнем международном положении более, чем когда-либо, необходимо продолжать усилия в направлении к созданию системы коллективной безопасности в Европе… в согласии с принципами Лиги Наций». В телеграммах в Лондон Иден сообщал, что Сталин выказал «поразительную осведомленность в международных делах и их понимание», что сталинский «круг симпатий представляется более широким, чем у г-на Литвинова», и что Сталин «демонстрировал полную бесстрастность, за исключением отдельных усмешек и остроумных реплик». Диктатор произвел на Идена впечатление «человека с ярко выраженными восточными чертами характера, непоколебимой уверенностью и самообладанием, чья любезность ни в коем случае не могла от нас скрыть неумолимую безжалостность»[1639]. Впоследствии Иден в своих мемуарах еще больше заострил эти впечатления: «Личность Сталина давала о себе знать без малейших усилий и рисовки. Он обладал естественными хорошими манерами, возможно, представлявшими собой грузинское наследие. Зная его как безжалостного человека, я все же воздавал должное его мыслительным способностям и даже ощущал к нему симпатию, причины которой так и не сумел вполне себе объяснить». Подводя итог, Иден пишет: «Я не знал людей, которые бы держались более уверенно во время разговора. Он редко повышал голос, умел слушать собеседника, чертя при этом на бумаге каракули»[1640].

9 апреля в Берлине советский торговый представитель Канделаки и президент Рейхсбанка Ялмар Шахт в конце концов подписали предложенное немцами кредитное соглашение, согласно которому СССР получал заем в 200 миллионов марок на пять лет под 2 % годовых. Сталин был прав: немцы, которым нужно было снабжать перевооружавшийся вермахт, пошли на уступки. СССР обязывался разместить новые заказы на немецких заводах, а также в течение полутора лет расплатиться по имеющимся заказам на немецкие промышленные товары и контрактам на фрахт немецких судов. Предполагалось, что СССР выплатит 100 миллионов марок в золоте и твердой валюте и еще 100 миллионов марок сырьем: нефтью, лесом, мехами, марганцевой рудой[1641]. А ведь Сталин сам призывал Идена не снабжать Гитлера. Сергей Бессонов, советник по торговле из посольства СССР в Берлине, носивший гитлеровские усики, сообщал в Москву: «Шахт еще раз подтвердил, обращаясь ко мне и к т. Канделаки, что его курс на сближение с СССР проводится им с ведома и одобрения Гитлера»[1642]. Лишь после этого французский кабинет высказался за подписание договора с СССР; Лаваль уведомил Потемкина и сделал на этот счет публичное заявление[1643].