1 марта 1936 года Сталин дал интервью Рою Говарду, председателю газетного синдиката Scripps-Howard News, и, в отличие от прежних интервью, которые у него брали иностранцы, позволил опубликовать его в массовых газетах. Сталин отметил, что ситуация в Японии после недавнего путча остается неясной, однако подчеркнул, что «пока наибольшую активность проявляет дальневосточный очаг опасности», и сделал недвусмысленное публичное предупреждение: «В случае, если Япония решится напасть на Монгольскую Народную Республику, покушаясь на ее независимость, нам придется помочь». В ответ на слова Говарда о том, что, по заявлению итальянских фашистов и немецких нацистов, ключевую роль в созданных ими системах играет государство и что в СССР построен «государственный социализм», Сталин отверг и это выражение как «неточное», и любые подобные сопоставления: «Прежде всего потому, что частная собственность на фабрики и заводы, на землю, банки, транспорт и т. д. осталась там нетронутой, и поэтому капитализм остается в Германии и Италии во всей силе». Говард настойчиво поднимал тему мировой революции, на что Сталин ответил: «Таких планов и намерений у нас никогда не было». Говард привел ряд примеров. Сталин заявил, что «это является плодом недоразумения». «Трагическим недоразумением?» — спросил Говард. — «Нет, комическим. Или, пожалуй, трагикомическим», — ответил Сталин[1897].
Он сделал жест в адрес Рима, заявив Говарду, что вызвавшее всеобщее осуждение вторжение фашистской Италии в Абиссинию является всего лишь «эпизодом», но отметил, что, хотя Гитлер говорит о мире, «он не может обойтись без угроз» — это был первый недвусмысленный публичный упрек Сталина в адрес нацизма. К этому он добавил, что Германия способна вступить в альянс с Польшей или с прибалтийскими государствами ради нападения на СССР, так же как она в ходе Первой мировой войны напала на Россию[1898].
Гитлер был мастером смелых жестов. 7 марта 1936 года — через два дня после того, как интервью Сталина было опубликовано в «Правде» и «Известиях», — фюрер приказал войскам занять область на левом берегу Рейна, пограничную с Францией и демилитаризованную на неопределенный срок согласно Версальскому договору. Гитлер отчасти добился успеха в обхаживании Англии, заключив с ней военно-морской пакт, не означавший полного попустительства, к которому он стремился, но все же повлекший за собой некоторое дистанцирование Англии от Франции. Из его попыток вбить клин между Италией и Францией ничего не выходило — до тех пор, пока Муссолини не начал воплощать в жизнь свои давние замыслы по захвату Абиссинии, следствием чего стал раскол между Римом и западными державами. Правда, маневры Гитлера в отношении Польши способствовали заключению франко-советского пакта, но этот союз как будто бы только подвигнул СССР на новые попытки сближения с Германией. В вопросе об оккупации Рейнской области Гитлер преодолел сопротивление своего министерства иностранных дел и свои собственные колебания, как обычно, охватившие его в последнюю минуту[1899]. «Удача благоволит храбрым! — написал Геббельс в своем дневнике в день, когда Гитлер уведомил его о своем решении ввести войска в Рейнскую область. — Тот, кто не рискует, ничего не получает»[1900].
Британские должностные лица были возмущены: они сами были готовы предложить Германии ремилитаризацию, однако, как заявил кабинету Иден (09.03), «Гитлер лишил нас возможности сделать ему уступку, которая в противном случае была бы полезна для нас как предмет торга на общих переговорах с Германией, идея о начале которых находилась у нас на рассмотрении»[1901]. Лондон для проформы обратился в Лигу Наций (12 марта) и делал все для того, чтобы смягчить реакцию со стороны французов[1902]. Французским правящим кругам не хватало уверенности, чтобы в одиночку выступить против Германии[1903]. В демилитаризованную зону был введен лишь небольшой контингент возрождавшегося вермахта — видимо, чтобы не давать повода считать эти события полноценным вторжением. Одной-двух французских дивизий хватило бы для того, чтобы прогнать немецкие части из Рейнской области[1904]. Теперь же немецкая промышленность могла начать подготовку к войне, не опасаясь за безопасность Рейнской области и Рура. Франция испытала унижение. «За три этих года, — распинался Гитлер на поспешно созванном заседании нейтрализованного Рейхстага в здании Кролль-оперы, — Германия восстановила свое достоинство, вновь обрела веру, преодолела величайшие экономические сложности и наконец начала новый культурный подъем». Он сослался на недавно ратифицированный франко-советский союз как на оправдание ремилитаризации. «Может быть, уже завтра во Франции произойдет революция, — добавил он. — А в этом случае Париж станет не более чем филиалом Коминтерна»[1905].
