Красная армия за 1935–1936 годы получила ошеломляющее пополнение в виде 7800 танков, 4200 самолетов, 9600 артиллерийских орудий и 6,7 миллиона снарядов, а ее численность вскоре достигла 1,423 миллиона человек, сравнявшись с царской армией мирного времени. На советских весенних военных маневрах 1936 года роль главного врага опять досталась гитлеровской Германии, но учения показали, что заранее размещенных мощных сил на границе будет недостаточно: шансы на победу были бы сомнительными без предварительной оккупации независимых прибалтийских государств с целью перехватить стратегическую инициативу у Германии[1915]. Но Сталин не одобрял подобных агрессивных превентивных мер. В любом случае сомнительно, чтобы Красная армия была способна начать превентивную войну, хотя ее огромная численность и дислокация, казалось бы, давали ей такую возможность[1916]. Но такая война стала бы суровым испытанием для советских железных дорог, известных и внутри страны, и за границей как слабое место[1917]. Кроме того, избыточно стремительное и непоследовательное увеличение размеров вооруженных сил привело к резкой нехватке обученных младших офицеров[1918]. Сталин, в 1936 году девять раз принимавший Тухачевского в своем «Уголке», в том числе 3 апреля и 28 мая, в присутствии множества военачальников и сотрудников разведки передал под начало Тухачевскому, прежде отвечавшему за вооружения, реорганизованное Управление боевой подготовки[1919].
4 мая советское посольство в Берлине давало банкет по случаю недавнего подписания нового скромного двустороннего торгового протокола. В нем не предусматривались новые займы — уже выделенный кредит в 200 миллионов марок так и не был до конца использован, — но вводился новый порядок оплаты краткосрочных счетов, устранявший ограничения валютного регулирования[1920]. Бессонов сообщил одному из сотрудников германского министерства иностранных дел о готовности советских властей сделать все необходимое для создания «предпосылок к (советско-германской) разрядке»[1921]. Начальником нового управления по сырью и конвертации валют, без которых перевооружение Германии было невозможно, Гитлер назначил Герберта Геринга[1922]. Неутомимый Канделаки сумел добиться встречи с ним (13 мая) при посредстве кузена начальника люфтваффе, во время которой дружественно настроенный Геринг обещал постараться и выполнить просьбу Канделаки о содействии в приобретении военной техники, а также выразил удовольствие недавним подписанием торгового протокола. Кроме того, Геринг уверял, что «отдает все свои силы восстановлению тесных контактов с Россией, в том числе и в политической сфере, и полагает, что наилучшим способом достигнуть этого станет интенсификация и расширение взаимных торговых отношений». Также он добавил: «Если господа из России столкнутся в Германии с проблемами или если у них возникнут затруднения при решении каких-либо вопросов, он самым дружественным образом приглашает их обращаться к нему в любое время. Он всегда готов принять их и содействовать им и словом, и делом»[1923]. На следующий день Шахт пытался отчасти дезавуировать слова Геринга, но Канделаки уже отбыл с докладом в Москву[1924]. Несколько дней спустя Геринг согласился с группой германских промышленников в отношении того, что деловые связи с Советским Союзов весьма важны, и обещал когда-нибудь поговорить об этом с Гитлером, «который, как известно, проявляет в этом вопросе недостаток дружелюбия»[1925].
Герингу не было нужно от Советского Союза ничего, кроме поставок сырья в рамках строго аполитичных торговых взаимоотношений, и он вел сложную игру. На следующий день после встречи с Канделаки он принял польского министра иностранных дел Бека и сообщил ему, что советский представитель добивался аудиенции, которой в итоге был удостоен, и что в ходе этой аудиенции Канделаки сделал «конкретное предложение о покупке в Германии нескольких военных кораблей и различного оружия. Советская делегация дала нам понять, что Сталин, в противоположность Литвинову, положительно относится к Германии». Геринг утверждал, что ознакомил с советскими предложениями «канцлера», который «решительно высказался против них». Именно это желали услышать поляки. Тем не менее Беку дали понять, что советско-германское сближение по крайней мере обсуждается. Тем самым Геринг подталкивал Варшаву к улучшению польско-германских отношений — на берлинских условиях, — одновременно продолжая саботировать возможное польско-советское сближение путем намеков на возможность совместных польско-германских военных действий в случае нападения Красной армии[1926].
