Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 полностью

По настоянию Франции Англия все же подписалась под дипломатической нотой, в которой подчеркивалось, что в случае нападения Германии на Францию генеральные штабы обеих этих западных держав вступят в переговоры, что не означало автоматической военной помощи, но все же было шагом в этом направлении[1906]. Сталин связал руки своим монгольским вассалам подписанным в Улан-Баторе (12 марта) Договором о дружбе и сотрудничестве, который формализовал уже навязанный Монголии десятилетний военный союз[1907]. Некоторые наблюдатели также ожидали, что действия Гитлера укрепят франко-советские связи, однако французские должностные лица сетовали на то, что Сталин больше стремится спровоцировать войну между Францией и Германией, чем наладить военное сотрудничество с Францией[1908].

Сталин просто не думал, что Франция в экономическом плане способна предложить что-либо хотя бы отдаленно сопоставимое с Германией. (Благодаря удачно внедренному шпиону Карлу Беренсу СССР получал чертежи разработок AEG, ведущей германской фирмы в области тяжелого электротехнического оборудования.) Кроме того, ремилитаризация Рейнланда указывала на то, что главной целью растущей германской военной мощи, возможно, являлся не СССР[1909]. Молотов дал в Москве большое интервью редактору влиятельной французской газеты Le Temps (19.03.1936), в котором утверждал, что Германия может начать войну — но на западе. Впрочем, он подтвердил, что франко-советский пакт остается в силе, и признал, что «среди определенной части советских людей» наблюдается непримиримая враждебность к нынешним правителям Германии, но неуклюже заявил, что «главное направление, определяющее политику Советской власти, считает возможным улучшение отношений между Германией и СССР», причем это относится даже к «гитлеровской Германии»[1910].

Тогда же, 19 марта, в Кремле принимали грузинскую делегацию, и Молотов приветствовал ее по-грузински: «Амханагебо! (Бурные аплодисменты, переходящие в овации.)». Когда он напомнил, что именно Грузия дала стране Сталина, последовал «взрыв аплодисментов», который никак не прекращался[1911]. С 11 по 21 апреля в Большом кремлевском дворце проходил X съезд Комсомола. «Сталин на съезде еще не выступал», — описывал последний день работы съезда Константин Паустовский. «Просим Сталина, Сталина, Сталина!» — кричали участники съезда, стуча ногами. «И вот — свершилось! Из стены за столом президиума… внезапно и незаметно возник Сталин. Все вскочили. Яростно загремели аплодисменты. Сталин неторопливо подошел к столу, остановился и, сцепив руки на животе… смотрел на зал… Прежде всего меня поразило то обстоятельство, что он был мало похож на многотысячные свои приукрашенные портреты и парадные фотографии. Это был низкий, коренастый человек с тяжелым лицом, рыжеватый, с низким лбом и толстыми усами… Зал сотрясся от криков. Люди аплодировали, воздев руки над головой. Казалось, сейчас обрушится потолок. Сталин поднял руку. Сразу упала мертвая тишина. И в этой тишине Сталин отрывисто выкрикнул хрипловатым голосом с сильным грузинским акцентом: „Да здравствует советская молодежь!“»[1912].

Детский писатель Чуковский сидел ближе к президиуму (в шестом или седьмом ряду). «Что сделалось с залом! А ОН стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый, — записывал Чуковский в дневнике. — Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем». Чуковский тоже ощущал исходящую от него силу. «Никогда я не считал себя способным на такие чувства», — писал он[1913].

1 мая 1936 года на Красной площади состоялся грандиозный военный парад, а на следующий день экспрессивный Ворошилов снова сыграл роль знатока церемоний. «Товарищи, по древнему советскому обычаю предлагается наполнить бокалы», — сказал он в шумном зале Большого кремлевского дворца, открывая долгую череду тостов (за Сталина, Молотова, Калинина, Орджоникидзе, Кагановича). Перед каждым тостом Ворошилов со скрытой иронией прибегал к советскому жаргону: «Товарищи, я не сомневаюсь в вашей бдительности вообще, в данном же случае проверка необходима. Как у вас с бокалами дело обстоит?» (после чего все быстро наполняли бокалы). И так продолжалось до тех пор, пока Сталин, встав, не поднял тост за Ворошилова, а Молотов поднял тост за «великого Сталина», за которого все присутствовавшие в зале курсанты и офицеры выпили стоя[1914].