Вот так и жили бесчисленные молодые функционеры: Сталин вызывал их в свою святая святых, и многие лишь там узнавали, где находится его место работы и что сам он называет свое святилище «Уголком» — после чего сами могли шептать это слово другим посвященным. Сталин держался с ними доверительно, и всех их неизбежно поражала его осведомленность: он знал характеристики различных артиллерийских орудий, отличительные особенности разных сортов стали, даже число цехов у них на заводах. Он выполнил домашнее задание, он разбирался в технике, он знал, какие проблемы стоят перед ними. Он говорил сдержанно и терпеливо объяснял, почему нужно придерживаться именно этой линии, зачем им браться за те или иные поручения и выполнять его невыполнимые требования. Они начинали чувствовать, что он приглядывает за ними и наставляет их. Кого-то он вызывал часто, кого-то — всего лишь раз в жизни, но даже один визит к нему мог стоить всей этой жизни.
Другой молодой протеже Сталина, Василий Емельянов (г. р. 1901), заместитель наркома оборонной промышленности, был вызван в «Уголок» 13 января. Он стажировался на заводе Круппа в Германии и получил задание наладить производство советской брони. Емельянов прибыл в Кремль с группой, включавшей директора Ижорского завода и конструктора, которые должны были выпускать легкие броневые щиты для пехоты на лыжах. Поскребышев впустил их в кабинет. Там они увидели среди прочих Ворошилова и Молотова, а также наркома вооружения Бориса Ванникова, который принес показать новую модель автоматической винтовки. Сталин якобы взял прототип винтовки со щитком, лег на пол и стал кататься по нему, принимая различные позы и целясь из винтовки сквозь щель в щитке. Затем он встал на ноги и сделал ряд предложений — например, немного увеличить размер щитка и приладить к нему полку для запасных патронов. Конструктор записывал его замечания в блокнот[4376].
Несмотря на устроенную Сталиным импровизацию на полу, броневой щиток — который еще предстояло запустить в массовое производство, — не спас положения в Финляндии. Эту задачу предстояло решить Тимошенко, который прибыл в «Уголок» вместе с Александром Василевским из Генштаба сразу же после того, как ушли Емельянов и другие. Составлялись окончательные планы наступления.
Тогда же, 13 января 1940 года, Сталин получил от советской разведки русский перевод нелестного внутреннего донесения о советско-финской войне, посланного в Берлин немецким послом в Хельсинки[4377]. Из перехваченных докладов хотя бы вытекало, что Германия не собирается помогать Финляндии. Однако англичане в январе 1940 года начали обсуждать вопрос о возможном военном содействии финнам[4378]. Сэр Эдмунд Айронсайд, начальник британского Имперского генерального штаба, отправил посланника в полевую ставку к Маннергейму, и 8 января в ходе долгого разговора финский главнокомандующий сказал, что ожидает нового советского наступления, но заявил, что продержится до мая. Он просил прислать истребители, боеприпасы, артиллерию и, самое главное, 76,2-мм противотанковые пушки — и «тогда, может быть, случится чудо и мы одержим победу — мы должны ее одержать». Маннергейм упомянул об иностранном легионе численностью в 30 тысяч человек, но, похоже, он больше всего упирал на то, чтобы западные державы сами атаковали советские нефтепромыслы. «Как вы думаете, вы сумеете выступить на Кавказе? — спросил он. — Это должно быть несложно». Он утверждал, что «захват Баку станет смертельным ударом и для Германии, и для России», и настаивал, чтобы британские экспедиционные силы захватили в придачу Мурманск и Архангельск. Однако Айронсайд использовал утверждение Маннергейма о том, что финны смогут продержаться до мая, как предлог для того, чтобы не спешить выполнять его просьбу об оружии и вооруженном содействии со стороны западных держав[4379]. Тем не менее Берия прислал Сталину донесение (13.01) о том, что Англия поставит Финляндии 12 бомбардировщиков «Бристоль-Бленхейм» для разрушения железной дороги Ленинград — Мурманск и проведения демонстративных налетов на Ленинград и Москву. Майский сообщал, что англичане настроены решительно[4380].
