После траурных торжеств, с 23 января по 3 февраля, Сталин всего один раз принимал людей у себя в «Уголке», сразу после полуночи 29 января, и то недолго: Молотова (65 минут), Микояна (30 минут), Кулика (25 минут) и Шапошникова (48 минут)[4389]. В тот же день Коллонтай в Стокгольме получила телеграмму от Молотова, который, к ее удивлению, дал ей указание уведомить шведское правительство, что СССР согласен вести переговоры с финским правительством в Хельсинки[4390]. Едва ли Сталин имел намерение действительно вступить в переговоры, поскольку полным ходом шло планирование грандиозного советского наступления. Вероятно, деспот скорее хотел положить конец имевшимся у западных держав побуждениям оказать военное содействие финнам. В феврале 1940 года Сталин приказал Берии отозвать Горского и закрыть всю советскую резидентуру в Лондоне, которая превратилась в канал «дезинформации»[4391].
10 февраля 1940 года, отвечая на статью в «Правде» с изложением напечатанной в журнале истории о своих героических подвигах в дореволюционном бакинском подполье, Сталин отметил ряд неточностей (указывая, что он никогда не редактировал газету рабочих-нефтяников) и раскритиковал изображение Ворошилова («Тов. Ворошилов был в Баку всего несколько месяцев и потом уехал из Баку, не оставив после себя заметных следов»). В своем письме, помеченном «Не для печати», Сталин также подверг сомнению использовавшиеся в статье воспоминания, указывая, что они, вероятно, «продиктованы» журналистами[4392].
Примерно в то же время были приведены в исполнение основанные на сфабрикованных показаниях смертные приговоры ряду деятелей культуры, а также бывшему первому замнаркома НКВД Михаилу Фриновскому, бывшему замначальника внешней разведки Шпигельгласу, бывшему начальнику разведки и сотруднику Коминтерна Трилиссеру, Ефиму Евдокимову и поляку Реденсу, свояку Сталина (входившему в «польскую диверсионно-шпионскую группу»). Жена Фриновского была расстреляна за день до него; вскоре после этого был расстрелян и их сын-старшеклассник. На допросах Реденс под пытками сознался в причастности к уничтожению невиновных людей, когда он возглавлял управления НКВД Украины, Москвы и Казахстана. Его жену Анну — сестру Нади Аллилуевой — и двух их сыновей не тронули, и они по-прежнему жили в элитном Доме на набережной и имели возможность навещать Светлану в Зубалово (но не в Кремле)[4393].
Роль главного палача обычно исполнял Василий Блохин (г. р. 1895). Этот сын бедного крестьянина из Центральной России уже к середине 1920-х годов стал главным исполнителем приговоров в НКВД и был известен сослуживцам своими характерными коричневым кожаным картузом, коричневыми кожаными крагами выше локтей и коричневым кожаным фартуком. Он пережил смену Ягоды на Ежова и Ежова на Берию, хотя последний, насколько известно, пытался арестовать его как ежовца и собирал на него необходимый компромат[4394]. Блохину выпала честь расстрелять Ежова[4395]. В своем последнем слове на «суде», проходившем в кабинете коменданта тюрьмы, Ежов отвергал обвинения в шпионаже и терроризме и просил не трогать его пожилую мать и приемную дочь. «Я почистил 14 000 чекистов, — заявил он. — Но моя вина заключается в том, что я мало их чистил». Его труп был сожжен в крематории Донского монастыря и прах был захоронен в общей могиле вместе с прахом Тухачевского. Самые последние слова Ежова были обращены к деспоту: «Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах»[4396].
«Ежов мерзавец! — говорил Сталин Яковлеву, новому замнаркома авиационной промышленности. — Разложившийся человек. Звонишь к нему в наркомат — говорят: уехал в ЦК. Звонишь в ЦК — говорят: уехал на работу. Посылаешь к нему на дом — оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный. Многих невинных погубил. Мы его за это расстреляли»[4397].
