Советская военная доктрина издавна опиралась на передовую оборону и предполагала наличие интервала примерно в две недели между началом военных действий, для которого будут характерны столкновения ограниченных масштабов, и вводом немцами в дело основных сил, собранных в ходе мобилизации. Во время этого промежутка Красная армия должна была выдержать первый удар, а затем в ходе стремительного наступления перехватить инициативу, нанести врагу несколько быстрых поражений и тем самым сорвать его мобилизацию[4861]. Однако советская граница, которую надо было защищать от Германии и ее партнеров по оси, протянулась примерно на 2500 миль от Белого моря до Черного. Красная армия выдвинула к границе ряд своих лучших частей — 20 из 29 механизированных корпусов, почти 80 % своих новейших танков и более половины своих самых современных самолетов. Это сделало бы их очень уязвимыми в том случае, если бы немцы, как и во Франции, прорвали фронт крупными силами и замкнули в тылу кольцо окружения[4862]. У СССР имелись в тылу крупные резервы, которые можно было быстро ввести в бой, но немцы заранее сосредоточили на границе поистине огромные силы.
Ряд выступлений с резкой критикой советской военной доктрины канул в Лету в годы террора[4863]. Сталин запретил думать о чем-либо, кроме наступления. Советские теоретики, указывавшие на преимущества глубокой обороны — такие, как Александр Верховский, бывший военный министр Временного правительства, перешедший на сторону красных, — обвинялись в измене за то, что предлагали жертвовать территориями (включая даже Минск и Киев)[4864]. Тухачевский возводил именно такие обвинения на своего интеллектуального врага, стратега Александра Свечина, в 1930–1931 годах, когда Свечин был в итоге арестован в рамках так называемой операции «Весна»[4865]. Уцелевший Шапошников тоже твердо, хотя и не так решительно, как Тухачевский, стоял за передовую оборону с ее ориентацией на наступление.
Декабрьское военное совещание 1940 года проходило в новом здании наркомата обороны, построенном двумя годами ранее и сочетавшем в себе модернистские, классические и китчевые мотивы, включая стилизованные барельефы в виде танков и центральную башню, увенчанную красной звездой. Сталин на совещании не присутствовал. Отсутствовал и Ворошилов. Тимошенко, впервые председательствуя на таком собрании в качестве наркома обороны, открыл его приветствием 270 участникам совещания. Затем выступил с докладом начальник штаба Мерецков, осторожно затронувший тему недостатков Красной армии, но распинавшийся о том, как империалисты воюют друг с другом и как Советскому Союзу удалось уклониться от участия в войне, хотя он и сумел совершить «поход на запад», на новые территории. Жуков, командующий Киевским военным округом, привлек к себе внимание докладом, в котором подчеркивал приверженность СССР наступательной доктрине. Он выступал за то, чтобы посредством удара механизированными силами при тесной поддержке с воздуха, используя тактическую внезапность и фланговые маневры, прорвать фронтовую оборону противника и разгромить его тылы — иными словами, обращался ко все той же старой концепции глубокой операции, вызывая из небытия дух Тухачевского[4866].
Жуков в своем гимне воодушевленному наступлению приукрашивал критический период сразу после вражеского нападения. Именно этот период непосредственно сразу после начала военных действий разбирался в проницательной книге советского теоретика Георгия Иссерсона о гражданской войне в Испании и польской кампании Германии «Новые формы борьбы» (1940), в которой утверждалось, что мобилизованные и втайне развернутые вражеские силы способны на проведение операций, далеко превосходящих своими масштабами пограничные стычки и упреждающие удары, и что эти силы не будут уязвимы для контрнаступления[4867]. Участвовавший в совещании генерал Петр Кленов, командующий Прибалтийским военным округом, упомянул, что читал книгу Иссерсона. «Там даются поспешные выводы, базируясь на войне немцев с Польшей, что начального периода войны не будет, что война на сегодня разрешается просто — вторжением готовых сил, как это было проделано немцами в Польше, развернувшими полтора миллиона людей», — заявил Кленов. Он указал, что Польша — совсем не то, что СССР, и назвал ее слабой страной, которая к тому же утратила бдительность, в силу чего у нее «не было никакой разведки того, что делалось у немцев в период многомесячного сосредоточения войск».
Кленов ничего не сказал о немецкой кампании во Франции. Жуков отдавал должное германскому блицкригу на западе, но он тоже называл Францию слабой страной, в силу чего ее опыт якобы был неприменим в СССР[4868]. За исключением Иссерсона, советские военные тратили меньше времени на изучение нового германского стиля войны, чем на ознакомление с англо-французскими теориями войны на истощение, в которой опасался завязнуть Советский Союз[4869].
