Тимошенко и Жуков участвовали в продолжительном обсуждении проекта плана 17 марта в «Уголке» у Сталина, в присутствии множества военачальников и руководителей промышленности, и 18 марта в более узком кругу. Они уже обратились к Сталину за разрешением немедленно начать призыв резервистов с целью наполнения дивизий, имеющихся в приграничных округах. Согласно указу, в течение 1941 года до наступления зимы предполагалось поэтапно призвать из запаса 975 870 человек, однако деспот требовал, чтобы это было сделано втихомолку, под предлогом сборов. Войска перевозили в поездах с окнами, заколоченными фанерой, и даже командиры не знали своих пунктов назначения[4951]. Помимо нежелания давать поджигателям войны в Германии предлог для нападения, Сталин по-прежнему придерживался всеобщего убеждения в том, что, хотя мобилизация, объявленная летом 1914 года в Российской империи, носила оборонительный и предупредительный характер, она все равно неизбежно привела страну к войне[4952].
Сталин был единственным в СССР человеком, получавшим весь спектр разведывательных донесений, но даже он не видел всего. За первую половину 1941 года советская военная разведка получила 267 сообщений от своих агентов за границей и передала 129 из них военному и политическому руководству[4953]. (Берия, которому подчинялась гражданская разведка, возможно, еще более жестко отфильтровывал информацию.) Функционеры деспотических систем нередко стараются не сообщать деспоту того, что может ему не понравиться[4954]. После террора нужно было обладать особой храбростью или наивностью, чтобы приносить Сталину известия, которые он не желал слышать[4955]. 20 марта 1941 года Голиков направил ему одну из первых систематических сводок советской разведки, касавшуюся немецких сил и их местоположения. Тупиков в Берлине составил обзор германской армии на 100 страницах[4956]. Голиков в своем резюме пересказывал выводы Тупикова о крупном сосредоточении немецких сил около границы и заключал, что «по сообщению нашего ВАТ [военного атташе] из Берлина… начало военных действий против СССР следует ожидать между 15 мая и 15 июня 1941 года».
Голиков, будучи лично знаком с мнением деспота, старался обезопасить себя, написав, что нападение, скорее всего, состоится «после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира». Также он писал, что «большинство агентурных данных, касающихся возможностей войны с СССР весной 1941 года, исходит от англо-американских источников, задачей которых на сегодняшний день, несомненно, является стремление ухудшить отношения между СССР и Германией». Тем не менее Голиков добавлял: «Исходя из природы возникновения и развития фашизма, а также его задач — осуществления заветных планов Гитлера, так полно и „красочно“ изложенных в его книге „Моя борьба“, — краткое изложение всех имеющихся агентурных данных за период июль 1940 — март 1941 года заслуживают [так в тексте] в некоторой своей части серьезного внимания». Он нарисовал картину одновременного нападения силами трех немецких групп армий по трем направлениям: северному (на Ленинград), центральному (на Москву) и южному (на Киев). Это было точное изложение «Барбароссы» в передаче «Арийца»[4957].
Если Павел Фитин, глава гражданской разведки НёКГБ, не имел доступа к Сталину, подавая свои доклады Берии и Меркулову, то Голикову время от времени приходилось встречаться с деспотом[4958]. Все пять непосредственных предшественников Голикова были расстреляны. Его обзор от 20 марта 1941 года, усеянный оговорками, тем не менее был смелым шагом. Однако, завершая его, Голиков сам же опровергал все самое важное, что содержалось в его докладе: «Слухи и документы, говорящие о неизбежности весною этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, быть может, германской разведки»[4959].
