6 марта 1941 года НКГБ докладывал из Берлина, что немецкие экономисты подсчитывают, какое количество сырья и продовольствия может дать оккупация европейской части СССР, в то время как вермахт, рассчитывая на железные дороги, оптимистично надеется захватить Украину за 2–3 недели, а затем быстро дойти и до бакинских нефтепромыслов. «Гальдер [начальник Генштаба] считает, что Красная армия не в состоянии будет оказать надлежащего сопротивления молниеносному наступлению немецких войск»[4939]. 9 марта сотрудник военной разведки Самохин после разговоров с министром двора и владельцем самой массовой югославской газеты «Политика» сообщал из Белграда, что «германский Генштаб отказался от атаки английских островов, ближайшей задачей поставлено — захват Украины и Баку, который должен осуществиться в апреле-мае текущего года» и что «к этому сейчас подготавливаются Венгрия, Румыния и Болгария»[4940]. 13 марта Ещенко докладывал из Бухареста, что Германия собирается напасть на СССР
Гитлер в марте 1941 года говорил о «Барбароссе» лишь нескольким сотням человек. На переговорах с Румынией, Венгрией и Финляндией Германия вела речь не о грядущем вторжении, а о том, что «на востоке нужна защита», с тем чтобы «уберечься от сюрпризов»[4943]. Сотрудники геринговского Министерства авиации находились в числе людей, наиболее близких к осведомленным кругам, в то время как Риббентроп и Министерство иностранных дел не получили прямого уведомления. Однако в марте 1941 года Шелиа, сотрудник Министерства иностранных дел, имевший превосходные контакты среди военных, передал новые сведения Альте, которая докладывала в Москву: «…имеются основания, говорящие о том, что выступление против России состоится в ближайшем будущем (называются сроки 15 мая — 15 июня). Говорится и о концентрации в Польше 120 дивизий, о размещении бомбардировочной авиации на ранее не занятых аэродромах в Восточной Пруссии, интенсивном создании ПВО в восточных городах Германии, что свидетельствует о подготовке каких-то чрезвычайных событий». По ее словам, Ариец утверждал, что «прекрасно информированные круги руководящих политических и военных инстанций сообщают единогласно, что выступление против СССР несомненно будет в этом году, а именно до июня».
Ариец приводил такую важнейшую деталь: «Концентрация советских войск на границе вызывает здесь определенное беспокойство. Спрашивают, не заметили ли русские, что против них что-то готовится, и не собираются ли они упредить германский удар? Некоторые высказывают удовлетворение этой концентрацией, так как считают, что русская армия не в состоянии будет отступить»[4944].
10 марта, посреди всех этих противоречивых предупреждений, Сталин создал новый орган, «Бюро» Совнаркома. Он состоял из председателя, Молотова, и его заместителей и мог принимать решения от имени всего Совета (эту прерогативу вписал в соответствующий указ сам Сталин)[4945]. Также Сталин назначил Молотову нового первого заместителя, Вознесенского, представителя следующего поколения, которого Сталин выдвинул в обход Микояна и Кагановича. «Но что нас больше всего поразило в составе руководства Бюро, так это то, что Вознесенский стал первым заместителем Председателя Совнаркома, — вспоминал Микоян в конце жизни. — По-прежнему не понятны были мотивы, которыми руководствовался Сталин во всей этой чехарде. А Вознесенский по наивности был очень рад своему назначению»[4946].
