Встревоженный Шуленбург в середине апреля поручил своим подчиненным составить длинный меморандум с доводами против грандиозной войны и, при содействии со стороны Риббентропа и Вайцзеккера, которые тоже считали войну ошибкой, отправился в Берлин, но Гитлер две недели не давал ему аудиенции. Наконец, 28 апреля фюрер принял его. Меморандум Шуленбурга лежал у него на столе (но он не упоминал об этом). Насколько известно, Шуленбург заявил, что «Сталин готов делать нам новые уступки», включая увеличение поставок хлеба в следующем году до 5 миллионов тонн. На самом деле Микоян едва мог раздобыть 2,5 миллиона тонн, не говоря уже об их перевозке, и было неизвестно, как немцы смогут рассчитаться за эти дополнительные поставки, не расставаясь со стратегически важным вооружением. Гитлер, державшийся уклончиво и неприветливо, сказал при прощании: «Да, и еще одно: я не собираюсь воевать с Россией!»[5030]
В Лондоне работа Майского была фактически парализована позицией Сталина по отношению к Англии. 20 апреля личный секретарь Черчилля сказал советскому послу: «В консервативных кругах приводят следующий аргумент. Если Германия нападет на Советский Союз (а многие полагают, что это случится), он сам прибежит к нам. Если Германия не нападет на Советский Союз, он все равно ничего для нас не сделает. Так стоит ли обхаживать Советский Союз?» Майский разразился смехом[5031].
В тот же день Старшина после разговора в геринговском Министерстве авиации с офицером связи из Министерства иностранных дел докладывал в Москву, что «вопрос о выступлении Германии против Советского Союза решен окончательно и начало его следует ожидать со дня на день. Риббентроп, который до сих пор не являлся сторонником выступления против СССР, зная твердую решимость Гитлера в этом вопросе, занял позицию сторонников нападения на СССР»[5032]. Старшина попал в точку — в тот же самый день Гитлер постановил, что война начнется через 53 дня, то есть 22 июня.
Ни германское вторжение в Грецию («Марита»), ставшее компенсацией за неудачи Муссолини, ни вторжение в Югославию (операция «25») в материальном плане никак не сказались на «Барбароссе». Многим из дивизий, предназначенных для отправки на Балканы, так и не пришлось вступить в бой; некоторые даже не были туда посланы. Еще до конца мая все германские части, участвовавшие в балканской кампании, снова заняли свои позиции на советской границе[5033]. Задержка примерно на пять недель по сравнению с первоначальными сроками проистекала главным образом из нехватки главных видов техники, необходимой для этого предприятия, которое все-таки было грандиозным. Более того, 28 апреля Корсиканец сообщал, что Германия испытывает острый дефицит многих товаров и потому вынуждена расширять экономические связи с Японией и Советским Союзом — в случае последнего «силой». От одного высокопоставленного немецкого официального лица он слышал, что «русские должны поставлять Германии больше сырья и продовольствия, не требуя при этом от Германии коротких и точных сроков выполнения советских заказов»[5034]. Старшина тоже сообщал о возможном шантаже со стороны Германии. Слух об ультиматуме — который никогда не входил в планы Гитлера — ставил под сомнение сообщения даже самых надежных, наиболее удачно расположенных советских шпионов[5035].
4 мая Гитлер выступил перед Рейхстагом, похваляясь, как он разгромил Польшу, Норвегию, Бельгию, Голландию, Францию, Югославию и Грецию. «Германские вооруженные силы поистине превзошли даже самих себя, — разливался он. — Пехота, танковые и горные дивизии, равно как и формирования СС сражались без отдыха, храбро, выносливо и упорно, выполняя поставленные перед ними цели. Генеральный штаб проделал выдающуюся работу. Военно-воздушные силы вписали в свою славную историю новые героические деяния… Для немецкого солдата нет ничего невозможного!» Закончил он словами: «Немецкий рейх и его союзники представляют собой силу, которую не одолеть ни одной коалиции в мире. Немецкие вооруженные силы неустанно будут вмешиваться в ход событий везде и всегда, когда это потребуется»[5036].
