7 мая агент советской военной разведки Герхард Кегель (Икс), заместитель начальника экономического отдела немецкого посольства в Москве, дважды встретился со своим куратором Константином Леонтьевым (Петров) и сообщил ему, что немецкое «верховное командование отдало приказ закончить подготовку театра войны и сосредоточение войск на Востоке ко 2 июня 1941 года». В одном из более чем 100 своих сообщений о немецких военных приготовлениях Икс приводил численность войск Германии и ее союзников: 2 миллиона в Восточной Пруссии, 3 миллиона в бывшей Польше, 2 миллиона в Венгрии и на Балканах, всего 7 миллионов — и утверждал, что немцы приняли окончательное решение о войне[5065].
9 мая Старшина сообщал, что «в штабе германской авиации подготовка операции против СССР проводится самым усиленным темпом. Все данные говорят о том, что выступление намечено на ближайшее время. В разговорах среди офицеров штаба часто называется 20 мая как дата начала войны с СССР. В тех же кругах заявляют, что вначале Германия предъявит Советскому Союзу ультиматум с требованием более широкого экспорта в Германию и отказа от коммунистической пропаганды». С тем чтобы обеспечить выполнение своих требований, — добавлял он, — немцы отправят своих комиссаров в украинские промышленные и сельскохозяйственные центры, а немецкая армия оккупирует некоторые области Украины. «Предъявлению ультиматума будет предшествовать „война нервов“ в целях деморализации Советского Союза»[5066].
Сталин сделал еще один жест в сторону Германии, формально разорвав дипломатические отношения со странами, оккупированными нацистами — Бельгией, Нидерландами, Грецией, Норвегией, Югославией, — и приказав закрыть их посольства и выслать из страны их послов. Между тем Деканозов 9 мая устроил ответный завтрак на Спиридоновке. Шуленбург призывал советскую сторону взять на себя инициативу и советовал Деканозову, чтобы Сталин послал личное письмо фюреру. Деканозов, заподозрив какую-то ловушку, стал приставать к графу с вопросом о том, дал ли Гитлер согласие на такую переписку. Шуленбург, этим несанкционированным предложением поставив под удар самого себя, свою семью и Хильгера, взял его обратно. Деканозов вернул дискуссию к вопросу о возможности совместного коммюнике. Шуленбург сказал, что нужно действовать очень энергично и что, если они отправят проект коммюнике на одобрение, возможна задержка, так как Риббентроп или Гитлер могут отсутствовать в Берлине[5067]. Учтивый, исполненный благих намерений прусский аристократ пытался побудить Сталина к смелой дипломатической инициативе — именно тому, чего больше всего опасался Гитлер.
Тогда же, 9 мая, состоялось первое заседание Совнаркома в его новой конфигурации. «Сталин не скрывал неодобрительного отношения к Молотову, — вспоминал сотрудник, который вел протокол заседания. — Он очень нетерпеливо выслушивал длинноты Молотова по поводу каждого замечания, высказанного членами Бюро… Чувствовалось, что Сталин нападал на Молотова как на своего противника с силой человека, власть имеющего… Молотов учащенно дышал, порой у него из груди вырывался сильный вздох. Он ерзал на стуле и что-то бормотал про себя. Под конец Молотов не выдержал: „С легкой руки все сказать можно“, — резко, но тихо сказал Молотов. Но Сталин услышал эти слова. „Давно всем известно, — проговорил Сталин, — кто боится критики, тот трус“. Молотова передернуло, он смолчал. На этом заседании я снова увидел величие и силу Сталина, — отмечал протоколист. — Соратники Сталина боялись его как черта. Они соглашались с ним практически во всем»[5068].
В мае 1941 года до немцев дошли слухи, будто бы Сталин и Молотов убили друг друга[5069]. 10 мая Альта сообщала в Москву, что немецкое военное министерство потребовало от всех военных атташе за границей опровергать слухи о неминуемой войне с СССР и объяснять сосредоточение войск на востоке желанием «встретить в готовности мероприятия с русской стороны и оказать давление на Россию»[5070]. Это наконец стало сигналом о проводившейся кампании дезинформации[5071].
