К убитым подошел коренастый танкист, закрыл открытые глаза, порывшись в кармане, достал и положил на них медные монеты.
Начали хоронить убитых. Похороны на войне – дело обыденное. У войны хороший аппетит. Смерть каждый день собирает богатый урожай. И всё могилы, могилы. И все молодежь, молодежь. В свои двадцать с лишним лет Ивану казалось, что он рядом с ними старик.
Погибших опустили, накрыли плащ-палатками. Бойцы поодиночке прошли цепочкой мимо могилы, бросая в неё по горсти земли. Тонко звенят лопаты, земля заполняет могилы.
И вот только бугорок обозначает то место, где лежит столько человек, не успевших в свои девятнадцать с небольшим лет не то что насладиться жизнью, не то чтобы узнать, чем закончится война, а просто увидеть, как закончился бой.
Григорий рукавом вытер слезы. Иван, стараясь не показать своей слабости, через силу держался. Евсей, вздрагивая всем телом, рыдал.
– Ничего, ничего, – успокаивал его Иван, – что теперь поделаешь.
А и у самого на душе было погано. Только появился человек, только стал привыкать к нему, и нет его.
– Эх, – сказал словно ниоткуда появившийся Сашок. – Не успел человек повоевать. Ну, завтра мы покажем этим гадам!
Иван молчал, а что скажешь.
Вот и закончился один из дней для оборонявших Сталинград с юга. Они выполнили задачу, отстояли разъезд. Но даже понимание этого не принесло ни радости, ни удовлетворения.
Сколько ещё им предстоит так стоять? И выстоят, и будут ли живы? Кто знает? Война кругом, куда ни посмотри. Война!
В эти августовские дни начальник генерального штаба вермахта Гальдер сделал запись в своём дневнике: «Под Сталинградом войска Гота натолкнулись на мощную оборонительную позицию противника».
Это Иван-то с Гришкой построили лопатами мощную оборонительную позицию. Ему бы следовало написать, что воинский дух русских вырос и стал несгибаемым. Но он и сам не верил в это. Поэтому записал то, что ему ближе и понятней. Но всё это где-то далеко, за тысячи километров, в Берлине.
А всё новые и новые немецкие соединения подходили и в который раз пытались сокрушить невидимую здесь простому глазу мощную оборонительную позицию, но хорошо различимую из Берлина.
Дивизия трещала по швам. Ещё немного – и порвётся та жиденькая нить, называемая обороной. И понесутся немцы всеми нерастраченными силами с юга к Сталинграду.
Комармии понимал, что если не удержать этот кусок железной дороги с разъездом, станцией и посёлком при ней, то все старания пойдут прахом. И он бросил то единственное, что было у него под рукой, танковую бригаду. Понимая, что сильно она не поможет, но на какое-то время задержит немцев, а там, глядишь, что-нибудь наладится, все мысли были об одном – только бы успела.
Бригада долго пылила по степи. Переваливаясь с боку на бок, танки то поднимались вверх, то спускались в неглубокие балки и снова вверх. Дизели натужено гудели.
От этой монотонности и сентябрьской жары хотелось спать. Водители клевали носом, вздрагивали, тёрли глаза и очумело смотрели вперёд.
От непрекращающегося долгого движения всё тело затекло. Хотелось выскочить из танка, походить или просто выпрямиться, а не сидеть, скрючившись, изнывая: от палящего солнца, дребезжания машины и всюду проникающей пыли.
Но вот показались пыльные от разрывов столбы. И в одно мгновение сонливость как рукой сняло. И без подготовки, без разведки танки с ходу бросились в атаку.
Танки, кругом танки. И непонятно, кто наступает, кто отступает. Лейтенант смотрел в перископ, а танк взлетал в облако пыли, и ничего не было видно. Но тут же выныривал оттуда, как из воды. И Шкадов, едва различив цель и убедившись по силуэту, а немца с нашим не спутаешь, посылал бронебойный в его сторону.
Фашистский танк вздрагивал и замирал. А что дальше, смотреть некогда. Вперёд, вперёд! Осколки от близких разрывов гулко стучали по броне, а пули, пулемётные, автоматные, винтовочные, трезвонили не переставая.
Бой разгорался всё сильней и сильней. Смешались немецкие танки и наши. И всё закружилось, завертелось.
И гансы, пехотинцы, захваченные этим круговоротом, бегали от танка к танку, отыскивая свои и шарахаясь от краснозвёздных.
Смотрит лейтенант Шкадов в танковый перископ и видит: мечутся фигуры фашистов в клубах дыма и пыли, а он выпускает по ним парочку осколочных снарядов в самую их гущу, чтобы успокоились они навсегда.
И Серёжка, радист-пулеметчик, тоже стреляет не переставая. Куда стреляет и что он видит через маленькое отверстие? Но остановиться не может. Азарт боя захватил и его. Аж подпрыгивая от распиравшей его злобы, не переставая, повторял:
– Вот вам, гады! Вот!
При таком темпе «Дегтярев» быстро остался без патронов. Серёжка сильно расстроился, но сделать ничего не мог. Была б его воля, выскочил бы впереди танка и крушил бы, крушил бы ненавистных фашистов.
Немцы и их танки убрались на свою сторону. Бой затих. Бригада вернулась на исходную.
