Но тёплое ещё тело было безжизненно.
– Отвоевался шахтёр, – с горечью, подумал Иван.
Иван поманил Евсея. Но тот, словно статуя, смотрел остекленевшими глазами, боясь пошевелиться. Иван выругался и позвал Григория, и они, осторожно, боясь испачкаться кровью, положили ещё не закоченевшее тело на бруствер.
Ходить, спотыкаясь о мёртвого человека, не по себе. Тем более ещё час назад Иван болтал с ним и просил оставить покурить. И тот оставил. И сделав две последние затяжки, обжигая пальцы, Иван всё равно сказал ему:
– Спасибо.
Тот, кивнув головой, дескать, не стоит благодарностей, улыбнулся.
И вот его нет, смотришь и не веришь.
От недалёких взрывов его тело вздрагивает, словно собирается подняться и спрыгнуть в окоп, и начинает казаться, что он жив. Но это не так.
Иван сапёркой срезал кровавые следы со стенки и, собрав со дна окопа пропитанную кровью землю, выбросил в сторону немцев.
Губы Григория непрерывно шевелились. Перечислить всех убитых не хватало времени. Мешали поднимавшие столбом землю взрывы, при виде которых все прижимались к стенке окопа.
А их, расставшихся с жизнью, становилось всё больше и больше. Вон танк загорелся, и никто не выскочил. И четыре безымянные души, безымянные только для Григория, унеслись вверх.
И должно быть тесно стало у ворот рая. И святой Пётр, не успевая каждому открывать дверь, держал её нараспашку. А люди всё шли и шли, и не было им конца. И у небесного привратника, должно быть, округлились и наполнились слезами глаза.
На полчаса всё затихло, и пыль успела рассеяться. И в это время, пока все, еще не убитые в предыдущих атаках, живы, было радостно и тревожно на душе. Но сил не было. Упасть бы и заснуть.
Но сидя на корточках, Иван и Григорий завидовали взводному, сидевшему на табурете, и ждали немцев. Ожидание тяготило. И хотелось одного: скорей бы наступила ночь.
Наверное, и немцы мечтали о том же самом. Но их начальство думало по-другому. И они пошли в атаку, прячась за пыхтящими танками. И пока в тишине пробежали сотню метров, показалось, что и оставшееся расстояние преодолеют без ущерба для себя.
Но вдруг одновременно десятки орудий кавешек и тридцатьчетверок ударили по ним. Бить с места, хорошо прицелившись, пусть и по движущемуся врагу, дорогого стоит.
Немцы это поняли сразу, когда семь танков, идущих впереди, замерли и окутались дымом. Тут же прозвучал ответный залп. Но азарт боя уже захватил танковый полк, и его орудия бросали и бросали в противника бронебойные снаряды. В ответ получали такие же, но в большем количестве.
Бронебойные – это только кусок стали. Пробивая броню, они крушили все, что попадало им на пути. От них не было разрывов. Если не попадали в цель, то зарывались в землю, оставляя в ней отверстия, как глубокая кротовая нора.
Из балки выскочили Т‑40. Конечно, это глупость – лезть с пулемётом на танк. Но в азарте боя танкисты легких машин забыли об этом. Эта забывчивость стоила им одного сгоревшего танка и двух безымянных душ.
Немцы отступили задним ходом, боясь подставить под удар свои более тонкие борта. Тридцать минут длился этот бой, а казалось, вечность.
Бой закончился. Сашок посмотрел на голубое небо и, тяжело переставляя ноги, усталость сказывалась всё сильнее, пошел по окопу. Заметив Ивана и Григория, сидевших с закрытыми глазами, спросил:
– Устали?
– Есть такое дело, – ответил за двоих Иван, приоткрыв глаза. Лейтенант хотел ещё что-то сказать, но увидел, как в небольшой ложбинке копали могилу. Не каждому убитому отдельно, а одну на всех.
Копать для каждого не хватит сил. Глядя, как пехотинцы устало выкидывают землю наверх, Сашок подумал:
– В ложбинке – это хорошо, это правильно. В чистом поле немцы танками укатают и пойди найди могилу. А в ложбинку не сунутся. Танку здесь неудобно, не повернуться.
– Эх, судьба, судьба, – вздохнул Иван, глядя на убитых.
Они положили на шинель шахтёра и понесли к остальным. Евсей шел рядом и плакал.
Иван хотел его успокоить, и у самого сердце не на месте.
Убитых много. Положены они в ряд на примятой траве, а рядом уже чернеет пустота неглубокой могилы.
Утром сержант с простой фамилией Васильев – герой. Здесь, у семафора, он подобьет два немецких танка, вечером погибнет вместе с экипажем. В этом бою его танк подбили. Окружили его фашисты, а Володька встал на башню, из нагана шесть немцев положил, а получил пулю себе прямо в сердце.
Еще один русский паренек выполнил свой долг до конца. Вот он, совсем мальчишка. Лежит так, словно спит. Шлем на груди, а русые короткие волосы растрепаны. И нет рядом матери, чтоб поправить непослушные волосы и припасть к груди любимого сыночка.
Когда ещё долетит чёрная весть до неё, когда ещё заголосит она, надрывая сердце, содрогаясь всем телом и держа руки над головой, словно спрашивая у бога:
– Почему так случилось? Почему?
Только комиссар, держа в опущенной руке шлем, говорит. Нет, не правильные слова о смелости и отваге, а совсем другое, что сейчас терзает ему душу:
– Простите нас, боевые товарищи, если что не так. Вы честно сражались. Дорого враг заплатил за ваши жизни…
