Новенькие прижались к стенке окопа, уже не ожидая ничего хорошего для себя. Иван, глядя на них, улыбаясь, сказал:
– Не робей, робя, прорвёмся.
Они посмотрели на него, потом на немцев, потом опять на него и ничего не ответили.
Разговор не клеился. Чем ближе становились немецкие танки, тем сильнее нарастало напряжение. Ведь вся эта армада надвигается на них не просто так, а чтобы раздавить, уничтожить и, как говорится, мокрого места не оставить. Тут у кого хочешь поджилки затрясутся.
Одна надежда на наши танки, а они где-то рядом. Иван это чувствовал. Это придавало ему спокойствия. Он даже улыбнулся, кивнув Григорию.
Но тот, сжатый как пружина в ожидании непоправимого, не заметил движения губ Ивана. А продолжая креститься и бормотать молитву, даже не смотрел в немецкую сторону.
Танки двигались неторопливо, чтобы пехота не отстала от них. Первыми захлопали ружья бронебойщиков. Но, казалось, их пуканье не страшно железным громадам. И те, как ни в чём не бывало, переваливаясь с боку на бок, продолжали надвигаться на их взвод.
Ивану, вдруг забывшему про танки, стало не по себе. Хотелось выскочить из окопа и бежать, бежать отсюда без оглядки. но ноги вдруг стали ватными и душа опустилась в пятки.
Иван сжался, боясь, что другие заметят его слабость, но не видел он, что и другие тоже трясутся от страха.
Все готовы залезть червяками в землю, чтобы не смотреть на наползающую смерть.
Когда немцы оказались близко, так близко, что Иван, различив сквозь пыль белые кресты, уже подумал: «Вот и конец», – вдруг появились наши танки. Проскочив над окопами, громко тарахтя, бросились навстречу немцам.
Солярный дым, подвывание моторов и грохот гусениц лучше всякой музыки подняли настроение нашим бойцам. И все облегчённо выдохнули и заулыбались, поворачивая головы направо и налево, словно желали поделиться обретённой радостью.
А между тем тридцатьчетвёрки и кавешки, приближаясь к немцам, выплёвывали из стволов огонь и дым. Вот первый танк с крестом с перебитой гусеницей закрутился на месте. От второго снаряда вздрогнул, замер и зачадил. За ним ещё один.
Но и нашим атакующим стало доставаться. Дымил тяжелый танк. Потом средний, потом еще средний и ещё один.
Танки вспыхивали, как спички. Огонь с одинаковой яростью слизывал и белые кресты, и красные звёзды. Экипажи подбитых танков метались под перекрёстным огнём, но выжить им среди летящего со всех сторон металла не удавалось. Тут же рядом со своими искалеченными машинами и оставались лежать.
Гарь и пыль то стелились по земле, то столбами поднимались к небу.
Немцы отступили. Наступила тишина. Настрелявшись, ни у кого и с той, и с другой стороны не было ни сил, ни желания воевать, да и снаряды, пожалуй, кончились. После такого боя не то чтобы стрелять, а и двигаться невмоготу.
Все хотели одного: чтобы солнце, остановившееся в зените, побыстрей село и наступила ночь. И тогда можно спокойно отдохнуть и отдышаться. А если принесут ужин, то трясущимися от напряжения руками, не торопясь поесть, сидя на корточках, прислонившись спиной к стенке окопа. А после затянуться пробирающей до костей самокруткой, насладиться ароматным дымком и почувствовать себя счастливым.
Но солнце замедлило свой бег. И все поняли, что опять все повторится, и от этого стало невесело. А что делать – война.
Иван смотрел на дымящиеся танки и сожалел:
– Мало мы их побили. Побили бы больше, сидели бы и раны зализывали… А то опять начнут…
И он оказался прав. Там, на немецкой стороне, взвилась столбами пыль, и среди устоявшейся тишины загудели моторы. Хоть и нанесли немцам урон, дымили четыре танка. Но так и не добились главного. Их танки, считай, без потерь улепетнули.
Через полчаса немцы снова бросились в атаку с одной целью – раздавить пехоту. А пехота стояла на месте. Танки почти одновременно плюнули своими хоботами в ее сторону сотню снарядов.
Казалось, вся земля от разрывов поднялась вверх и медленно оседала. Пыль, смешиваясь с пороховой гарью, стелилась, как туман. И невозможно понять, что там происходит. Но в просветы стало видно, как красноармейцы отходят. Еще чуть-чуть и побегут, подставляя спины и сверкая пятками.
И новички уже карабкались, вылезая из окопа. Иван подлетел и, схватив сначала одного, потом другого за полы шинелей, стащил в окоп, ругаясь при этом.
– Куда, сукины дети? Убьют вас.
И уже спокойно, глядя на их перекошенные лица, добавил:
– В чистом поле от танка не убежишь.
И Григорий, до этого с безразличием наблюдавший за Иваном, вдруг радостно воскликнул:
– Наши!
Явившиеся снова, словно ниоткуда, тридцатьчетвёрки бросились наперерез немецким танкам. Те, будто натолкнувшись на невидимую стену, остановились и, пятясь, отползли за холм.
Пехота вернулась на свои места и стала поправлять окопы.
Шахтёр, терзаемый любопытством, выглянул из окопа. Разорвавшийся рядом снаряд брызнул в него осколками. Он вздрогнул, словно удивился вонзившимся в него кусочкам металла. Ткнулся лицом в стенку. И оставляя кровяной след, повалился на дно окопа.
Иван присел и потряс его за плечо и крикнул в залитое кровью лицо:
– Дыши, зёма, дыши!
