Только сейчас лейтенант почувствовал, что весь мокрый от перенапряжения долго безучастно смотрел на поле боя. Словно всё это происходило не с ним, а с кем-то ещё, а он – случайный свидетель. Напряжение медленно прошло. Он вдруг почувствовал себя таким обессиленным, словно целый день разгружал вагоны с солью.
Даже пальцем шевельнуть нет сил, не то что ложкой махать. Привкус сгоревшего пороха перебивал аппетит. Еда в рот не лезла. Даже радоваться не было сил. А радоваться было чему: семь немецких танков – неплохо. Правда, и нашим досталось. Если не считать парочку Т‑40, то получалось один к двум.
Но охота наступать в этот день у немецких танкистов, а особенно их командиров, не пропала.
Оказывается, человек привыкает даже к кромешному аду. Если в первом бою все мелькало перед глазами в каком-то тумане и поступки определялись инстинктом самосохранения, то теперь он различал детали, следил за схваткой, словно со стороны, и пытался влиять на ее исход.
Ждали, что немцы будут скоро наступать. Но полдня прошло тихо. И только к обеду, зализав полученные раны и хорошо подкрепившись, они стали наползать на поредевшую дивизию.
«Пусть нам нехорошо, но и вам не сладко», – подумал лейтенант, глядя в прицел на появившиеся немецкие танки.
Не было в них лихости прошедших боёв. И стрелять они начали сразу, словно успокаивая себя. Но успокоение как ветром сдуло, когда завертелся, как ужаленный, вырвавшийся вперед танк.
Второй, словно с разбега, ткнулся в невидимую стену, вздрогнул, замер и зачадил.
Это Шкадов влепил болванку под самый погон башни. Выскочили из него двое, а двое других уже, видно, не выскочат.
Посланный им же осколочный разорвался рядом с подбитым танком.
И оказавшиеся на земле фрицы, наверное, уже благодарили судьбу, что остались живы. Но осколочный внёс поправку, они упали рядом со своим танком, чтобы больше никогда не подняться.
Когда загорелся седьмой танк и серую краску и белые кресты стала покрывать копоть, нервы у фашистов не выдержали, и они торопливо уползли на исходные позиции.
Дорого обошлась им атака. Целый час было тихо. Так тихо, что было слышно, как шумит ветер, относя дымы горевших танков на Запад.
Но, видно, строгий приказ был сверху – разбить советскую дивизию и двигаться дальше. Медленно, медленнее, чем полтора часа назад, немецкие танки стали наползать на дивизию. И сразу их снаряды понеслись навстречу кавешкам и тридцатьчетверкам.
Шкадов не услышал, а только почувствовал, что как-то странно машина качнулась. Так, словно одним бортом зацепилась за что-то тяжелое, но тут же выпрямилась и продолжила движение.
В танке не поболтаешь, обсуждать что-то было некогда: бой кругом. Пока не подбили, крутись, вертись, Видишь цель – стреляй. Вот немецкий танк ползёт, подставляя борт с крестами.
Кулак под нос заряжающему Петру означало:
– Бронебойный, заряжай.
Танк останавливается, вздрагивает от выстрела, подаётся слегка назад и снова срывается с места. А немец замер и задымил, зачадил. И никто не выскочил из фашистского экипажа. Значит, и выскакивать некому.
Но через мгновение уже забыл про них. Бой-то идёт. И немцы некуда не делись. Вот они носятся по полю. Поэтому ни на секунду не отрывался от прицела, командовал:
– Бронебойный, еще бронебойный.
Пушка глотала и тут же выплёвывала огненную струю в сторону немцев. Грохот разрывов слился в один непрекращающийся гул.
И вторая атака фрицев захлебнулась кровью шести подбитых танков.
«Нет, не похоже, что это их успокоит», – думал Шкадов.
И точно, не прошло и получаса, они снова направились в их сторону. Третья атака была, скорее, для галочки, чтобы командир немецкой танковой дивизии, мог отчитаться перед высоким начальством, что три раза танковый батальон ходил в атаку.
Наверное, посылая в третий раз свои танки на русскую дивизию, он и сам не верил в успех.
А каково немецким танкистам проползать мимо своих горевших танков и со страхом ждать, когда в тебя влепят снаряд и, выпрыгивая из горящего танка, надеяться, что повезёт остаться живым.
Наверное, от тупого безразличия или страха при виде двух вспыхнувших, как свечки, танков немецкие танкисты бросились врассыпную. Нарушая порядок отступления и подставляя более тонкие борта под пушки русской бригады, они спешили туда, где их не достанут снаряды. Паника им стоила дорого. Пять новых костров чадили на поле.
Танки стояли без гусениц, с развороченными бортами, пробитыми башнями и искалеченными орудиями. Огонь слизывал с брони красные звезды и белые кресты.
Нет, не мог Шкадов удержаться, чтоб не сосчитать немецкие танки:
– Двадцать три.
Радовались все и не только тому, что намолотили столько немецких танков, а и тому, что остались живы. На войне редко радость без горя. Ведь семь тридцатьчетверок и четыре Т‑40 уже не вернутся в строй.
– Командир, – позвал механик.
– Что? – спросил Шкадов.
– Во, – показал механик на перед танка.
Лобовая, покрытая пылью, броневая плита была, словно ножом, прорезана с левой стороны. Вот от чего вздрогнул танк во время боя.
