Шкадов провёл рукой по вспучившемуся металлу и в глубине души порадовался, что наклонная броня спасла их от гибели.
Вертикальная броня немецких танков не выдерживала попадания тридцатьчетвёрок и кавешек.
И весь экипаж по очереди подходил и трогал борозду на броне. А механик постучал ладонью по броне и сказал тихо, обращаясь к танку:
– Молодец, машинка.
В бригаде осталось в строю одиннадцать танков. Безлошадные, по счастливой случайности оставшиеся живы, сбившись в кучу, пересказывают друг другу эпизоды боя.
И молодой заряжающий, потрясая руками, уже спокойным голосом рассказывал:
– Снаряд хрясь, и все озарило, ощущение, будто смотришь на сварку. Голова командира откинулась назад, и изо рта хлынула кровь. Я ему: «Командир, командир!» – а он мертвый. Я – из машины. А командира прям напополам. Напополам. А второй снаряд – механика. Я только и остался. Только я. Выпрыгнул, отполз, а танк в клочья.
Ему надо было выговориться. А командир другого танка говорил, как будто жаловался:
– А меня подбили через час после начала боя. Немецкий снаряд прилетел оттуда, откуда не ожидали, повредил борт и оторвал передний каток. Стали как вкопанные. Хорошо, успели выскочить. И воронка была рядом. Только отползли, танк как вспыхнет. И всё, нет танка.
И слёзы выступили на его глазах.
– Повезло, – шепчет пересохшими, потрескавшимися губами с пыльным лицом танкист и не разобрать, молодой он или старый.
И все, кивая головами, соглашаются с ним. Многие экипажи спаслись, а смотреть на сгоревших страшно.
А потом были похороны, скоротечные, без плача и причитаний. Если бы не замполит, сказавший несколько слов, то это, скорей, похоже на закапывание ямы, а не ритуал. Не осознаешь, что утром ты говорил с этим человеком, а сейчас даже не можешь понять, что это то, что от него осталось. Похоронили без митинга. Тут же, на краю поля, в одной могиле. И разошлись. И поминок не было. Какие на войне поминки?
Фронтовая привычка – есть возле своей машины, мало ли что может быть. Ели без воодушевления, говорить после похорон о бое не стали. Хотелось спать, и Шкадов, привалившись к катку, закрыл глаза. Пробежал посыльный, крикнув на бегу:
– Пришли посылки с подарками из тыла. Идите к командирскому танку.
И все через силу стали собираться с надеждой, что эта весточка успокоит сердца, потерявшие друзей.
На танковом брезенте было разложено содержимое посылок. Толстыми стопками лежали грубошерстные носки, варежки, кучкой сбились кисеты, пачки махорки стояли одна на другой, кусочки мыла, зубные, одежные и сапожные щетки лежали в ряд, вязаные шапочки, несколько баночек с гуталином, карандаши, бумага, конверты, подворотнички, носовые платки, полотенца, шарфы, ложки, ножницы, нитки, красиво расписанная кружка, и среди всего этого восседала детская кукла.
Люди как-то размякли, глядя на все эти домашние предметы.
Вспоминались жена и сын. Шкадов даже улыбнулся.
Старшина, глядя на подходивший со всех сторон народ, командовал:
– Брать по одной вещи.
Механик, толкнув Серёжку в бок, сказал:
– Куклу бери.
– Зачем? – удивился тот.
– Играть будешь.
Серёжка психанул и ушел ни с чем. Через час механик вернулся к танку с расписной кружкой и, извиняясь, вручил её Серёге:
– Ты уж сильно не обижайся. Пошутил я.
Серёжка взял кружку, залюбовался ею и забыл сказать спасибо. Механик улыбнулся и отошел.
Наступила ночь. Расстелив брезент на моторном отделении, легли спать. Неостывшая машина отдавала тепло. Да и ночи ещё не были прохладными. Осень как-никак. И хотя осенняя прохлада приближалась, но не давала о себе знать.
Долго лейтенант смотрел на небо, на звезды. Вспоминалась мать. Кто знает, что его завтра ожидает. После такого боя хочешь, не хочешь – заснёшь. Что будет завтра?
Обе стороны готовились к еще более жестоким схваткам. Наши войска будут удерживать оборонительные рубежи любыми средствами, стоять насмерть. Отступать нам заказано, но и противник от своих целей не отказался. У него одно в голове: Сталинград, Сталинград…
Так вдоль железной дороги и отступали к Сталинграду. Но до города ещё далеко. До города ещё шагать и шагать. Если б просто идти, то это ещё ничего, но надо останавливаться, рыть окопы, обороняться и даже наступать, отступать и снова рыть окопы.
В эти сентябрьские дни всё смешалось: и время, и события. Непрерывная череда атак и с той, и с другой стороны превратит происходящее в воспоминаниях оставшихся в живых в неясную картину.
И Иван, и Григорий, и Сашок от усталости после каждодневных боёв едва таскали ноги. Но и немцы были едва живы. Им тоже каждое наступление давалось всё трудней и трудней. Остановиться бы, набраться сил. Но как остановишься?
Сверху и с той, и с другой стороны требуют наступать. И хотя делалось всё как положено и казалось, что наступление приведёт к победе, но это не удавалось.
Видно, время наших побед ещё не настало, а легко выигранных сражений с немецкой стороны прошло. И теперь им приходилось прогрызать оборону русских. А это требовало сил. И они, русские, не сидели сложа руки, а тоже давали о себе знать, пытаясь не отдать разъезд.
