И последний всё ещё стоявший семафор вдруг стал, как центр земли, вокруг которого вращались события последних дней. Если б он был живой, то бы подумал: «Что такого замечательного есть в этом месте, на котором пролито так много крови и с той, и с другой стороны?»
Вот сегодня при звездном небе, на заре, перед тем как наши войска перешли в контратаку, натужно заухали пушки, посылая завывающие снаряды в сторону противника. Там в предрассветной мгле, вздыбливая и освещая землю, они рвались. И казалось, что все старания артиллеристов идут впустую. И там только пустота и нет никакого противника. Но стоило перенести огонь вглубь вражеской обороны, как последовал ответный обстрел наших позиций с немецкой стороны.
И после нескольких разрывов послышались призывные крики с разных сторон:
– Санитар, санитар!
Засуетились, забегали люди с пухлыми от медикаментов сумками, унося раненых.
Над головами, натужно рокоча, прошли штурмовики, и вскоре стало слышно, как отбомбились. К этим бомбовым разрывам, перевалившись через наши окопы, заторопились танки, чтобы добить неопомнившихся фрицев.
Неожиданно, оставляя дымный след, взлетела зелёная ракета и пронзила страхом сердца людей, сидевших в окопах в ожидании команды о наступлении. И надо всеми разносится крик выскочившего из окопа на бруствер командира соседнего взвода:
– Вперёд! В атаку.
Иван с сожалением посмотрел на стоящего наверху в полутемноте офицера. И собравшись духом, мельком взглянул на Григория и выскочил из окопа.
А разбуженные фрицы очнулись. И застучал пулемёт, сначала с одного края, потом с другого.
Ивану казалось, что все пули, посланные гансами, летят только в него и вот-вот вонзятся, разрывая плоть. От такой мысли сердце внутри него на мгновение похолодело. А все выскочили следом и понеслись за лейтенантом.
Если каждый день, дрожа от страха, видеть смерть других, душа черствеет и смотрит на всё глазами счетовода. Ещё один, ещё и ещё. А потом, потом страх не исчезает, а притупляется. И со стороны начинает казаться, что человек ничего не боится. Но страх не ушёл, он где-то внутри, готовый каждое мгновение выскочить наружу.
И бежит Иван, и орёт и матерится, чтоб задавить зашевелившийся страх в сердце, и видит: впереди падает, выставляя руку с наганом вперёд, молоденький лейтенант. Он не убит, он ранен, иначе бы упал, как подкошенный сноп. И лежит на земле, сжавшись в комок, так легче переносится боль. И, наверное, заунывно и протяжно стонет. Но разве услышишь стоны в неразрывном грохоте войны.
«Убит или ранен?» – думает Иван про него, продолжая бежать и молиться. Даже не молиться, а кричать:
– Господи, помоги ему! Господи, помилуй мя!
Услышит ли господь его крик среди этого грохота? Не оглох ли он от разрывов?
Остановиться бы помочь лейтенанту, но останавливаться нельзя. За остановку – трибунал. Санитарки помогут. Они тоже в атаке. Чуть приотстали, а бегут. Первая склонилась над раненым и уговаривает:
– Потерпи, потерпи, родненький.
Другая приостановилась, присела, наклонилась над следующим. Её губы шевелятся. Она уговаривает его:
– Нет-нет, разве можно умереть.
Он улыбается ей, как ребёнок улыбается матери. Его губы шевелятся, словно хотят успеть сказать самое важное, но не успевают. Она целует его, обнимает, повторяя:
– Что ты, что ты? Дыши, дыши…
Он уже мертвый, глаза в небо, а она ему что-то еще шепчет, успокаивает. Вдруг понимает, что всё. Всё! И с горечью в сердце и в слезах встала и побежала дальше, а солдатик лежит. Ему уже ничем не поможешь. Хоронить придут другие, если придут.
Рядом с Иваном, словно боясь отстать и потеряться, с «мосинкой» наперевес бежит Григорий, следом, сжав губы, – Евсей.
Немецкие миномёты дали о себе знать. И мины рвутся, одна за одной. Припадаешь к спасительной земле, вскакиваешь и опять припадаешь.
Всполохи и грохот от разрывов перевернули всё вверх дном. Атака не задалась, и теперь важно попасть в свои окопы и побыстрее.
Напуганные до смерти гансы при таком раскладе стреляют ожесточённее. Ноги в руки – и обратно… Радуешься, что остался жив. Отдышишься и смотришь, кто еще уцелел.
Гришка стоит и крестится, взводный с выпученными глазами тоже на месте, остальные вроде не потерялись. Евсей стоит как очумелый. И Иван порадовался этому. Хотя жить на войне нужно отчуждённо. А то только привяжешься к человеку, только прикипишь всей душой, а его уже нет. Терять людей никакого сердца не хватит.
Впервые почувствовал, что жизнь могла оборваться, пока бежали, в любой момент. Случайная пуля или осколок – и всё. И это могло случиться не с Гришкой, не со взводным, а с ним. И только теперь понял, в какой каждодневной тревоге за него жена. Защемило сердце, и чуть не расплакался. Сел, где стоял, и долго, ничего не видя, смотрел перед собой. Напряжение пережитого медленно спало.
