Он говорил не думая. Просто чутье подсказывало ему, что лучше говорить что угодно, чем молчать. В глубине души шевелилось и чувство собственной вины. Он понимал, что поставил эту пушку на самый трудный и опасный участок. Сделал он это сознательно. Расчет орудия состоял из молодежи, которая лучше повиновалась приказу и была, наконец, просто смелее стариков, ставших после многих боев осторожными да и нервными. Да, конечно, любой офицер на его месте поступил бы точно так же. Капитан не имел никаких сведений о судьбе пушки Кауппинена, хотя он уже знал о гибели другого орудия, направленного ей на смену.
Ниеминен долго молчал. Взгляд его рассеянно скользил по предметам, находившимся в палатке, а мысль в это время занимало другое. «Нет, я действительно схожу с ума! Или уже сошел… Но Реска был все же прав. Капитана интересует только пушка», Капитан тоже молчал и следил за его взглядом и выражением лица. Адъютант варил кофе на железной походной печке.
Капитан поставил на стол две кружки, и тут Ниеминен сказал наконец:
— Нас там только четверо осталось.
Суокас вздрогнул.
— А что Кауппинен?
— Прямое попадание… — прошептал Ниеминен. — Я видел, его сердце билось еще некоторое время.
Капитан снова заметил тот же холодный свет в глазах Ниеминена. Он палил кофе в кружку.
— Пейте, это освежит вас, — сказал он. И добавил торопливо: — Я получил посылку, и в ней пакет настоящего кофе.
Известие потрясло капитана. Кауппинен был отличным стрелком, и гибель его — невосполнимая потеря.
Все солдаты умеют так или иначе обращаться с орудием, но очень немногие способны стрелять так точно, спокойно, быстро, без суеты и без страха, как Кауппинен. «Но надо было все-таки спросить, кто остался в живых».
— Пейте, кофе остынет, — сказал он, пододвигая Ниеминену кружку. — Ночью я организую доставку горячей пищи на линию. Раньше подвезти еду было невозможно, мы тут не могли даже огня разжечь.
Ниеминен стал пить кофе маленькими глотками. Руки его дрожали. Капитан наблюдал за ним и все больше поражался. Трудно было поверить, что это молодой парень, настолько он осунулся и постарел. Морщины на лбу и на висках, глаза и щеки ввалились, скулы торчат, цвет лица старчески-серый. Старик, девятнадцатилетний старик!
Суокас поспешно налил Ниеминену вторую чашку, замечая, что и у него самого дрожат руки. «Нервы, — подумал он, — нервы сдают».
Он налил себе кофе и выпил единым духом. За последние дни он, конечно, устал, хотя и не был непосредственно в бою. Спать почти совсем не удается, вот уже который день. Постоянные заботы и тревоги из-за отсутствия надежных оперативных сведений об обстановке. Связь работает скверно или вовсе не действует. Что, например, произошло там, далеко на фланге, где еще днем почему-то прекратился артобстрел? Неужели прорвана линия обороны? Бои там шли тяжелые, и временами противнику удавалось вклиниться, но потом туда была брошена знаменитая танковая дивизия Лагуса, которая и нанесла контрудар. Каков же результат? Эта тишина пугала. Будь контратака успешной, вряд ли наступила бы тишина. Мысль о прорыве оборонительного рубежа была ужасна. Как это может сказаться на судьбе Финляндии!
Оставшись в одиночестве, Финляндия не выстоит, если даже могучая Германия терпит поражение. Именно на Германию он надеялся, теперь же ее крах очевиден. Значит, и Финляндия погибнет? Он, однако, не мог допустить даже мысли о капитуляции. Финляндия будет сражаться до конца, сражаться отчаянно, без всякой надежды — до последнего человека, даже если этим последним окажется он сам!
Рука капитана сжалась в кулак, и уголки рта резко опустились книзу. Он был родом из этих мест, с Карельского перешейка, хотя вырос на северо-западе Финляндии, куда перебрались его родители лет двадцать назад, выгодно купив солидное имение. Его жена тоже с Карельского перешейка. Неужели придется отступать и оставить имение жены? Нет, нет, «пока еще не пал последний воин», как поется в солдатской песне. Надо сражаться, надо всеми силами поддерживать надежду. Может, случится что-нибудь такое, что изменит положение в пользу Финляндии. Надо драться, надо вести партизанскую войну, пока не придет избавление!
Суокас глубоко вздохнул и сказал уже твердо:
— Возьмете с первого орудия, стоящего в резерве, половину личного состава и отведете на вашу позицию. Потом вы с вашими людьми придете сюда и отправитесь на отдых. Кто там еще с вами?
Ниеминен перечислил всех оставшихся, и капитан продолжал:
— Значит, приведете их сюда. А я пришлю пополнение для обоих орудий… Хотя нет, постойте, я сам сейчас пойду с вами.
Он взял планшет, бинокль, надел головной убор и, выходя из палатки, крикнул:
— Адъютант! Будьте у телефона. Если кто спросит, я на линии, у пушки Кауппинена.
Когда они отошли немного, капитан прислушался и стал смотреть на небо. Откуда-то доносился глухой рокот моторов. Самолетов не было видно. Суокас поднес к глазам бинокль и спокойно проговорил:
— Это, должно быть, наши. Такой звук, такая высота… Да, наши! Бомбардировщики, и с ними, для прикрытия, истребители! Ну и чудеса!
