В командном бункере тоже не было санитаров. Они занимались эвакуацией раненых. И полковника Ларко не было, видно, его успели отправить в тыл. Саломэки понял, что помощь уже не может явиться вовремя. И все-таки он побежал к следующему бункеру. Но вдруг кто-то сзади громко окликнул его, спрашивая, где находится раненый.
— Возле пушки! — крикнул Саломэки. — Бегите скорей туда! Он истекает кровью!
Сундстрём был в это время уже настолько слаб, что не мог сидеть. Кровь шла и шла, несмотря на все старания Хейно. Он хотел отнести раненого в бункер на руках, но Сундстрём отказался:
— Не надо, не поднимай, это только хуже. Да и повязка давит нестерпимо… Лучше отпусти немного… А впрочем, все равно.
Хейно все время оглядывался, не покажется ли кто, но не решался отойти, оставить раненого. Он попытался было ослабить повязку, но с ужасом затянул опять, потому что кровь так и хлынула из-под нее. «Кровь кончится, и он умрет», — пронеслось в мозгу.
Сундстрём закрыл глаза. Глубокий вздох поднял его грудь, из-под ресниц выкатилась слеза. Потом он шепотом выговорил:
— Перо… где медлит перо… вместо пушек.
Хейно наклонился поближе.
— А? Что? Что ты хочешь сказать?
Обескровленные губы раненого долго шевелились
беззвучно, пока не вымолвили со, слабым вздохом:
— Акта эст… фабула.
— А? — закричал Хейно в отчаянии. — Я не понимаю!
Сундстрём приоткрыл глаза, и лицо осветила слабая улыбка:
— С… сыграна пьеса… Ав… Август сказал…
Хейно заплакал, впервые за все время боев. Из-за бункера бежал санитар с носилками. За ним едва поспевал Саломэки, ругаясь и охая.
Сундстрём лежал на спине, устремив к небу помутневшие глаза. Тихий сумрак мягко спускался на истерзанную, оскверненную землю. Казалось, мертвый все еще улыбается, довольный тем, что «пьеса» наконец-то кончилась для него.
Июньские полночные сумерки легли прозрачным покровом на поле боя. На западе все еще пламенела заря, отбрасывая на долину красноватые блики. Но в лесу было темно. Ниеминен и Хейно несли на носилках Сундстрёма. Капитан Суокас предлагал им взять еще людей в помощь, но им хотелось самим отнести товарища. Сундстрём был для них свой, и они хотели сами проводить его в этот последний путь.
Саломэки пошел на перевязочный пункт. Рана его была, по-видимому, не опасна, хоть сильно кровоточила. По крайней мере, кость не задета. Теперь Ниеминен и Хейно остались вдвоем.
Ниеминен отдал капитану вещи Кауппинена. А последнее имущество Сундстрёма Хейно оставил у себя. Он не хотел расставаться с ним.
Над всем миром царило безмолвие. Лес точно» вымер. Только тонкий писк комара да похрустывание веток под ногами нарушали тишину.
— Передохнем малость, — взмолился наконец Хейно. — Я окончательно дошел, давай посидим немного. Нам ведь еще далеко добираться.
Капитан привел к орудию новый расчет, а Ниеминена и Хейно отправил «на базу» отдыхать. Туда они решили отнести и Сундстрёма, хотя почувствовали усталость уже в самом начале пути. Длительное недосыпание и недоедание все-таки сделали свое дело. Они тащились, как дряхлые старцы.
Опустив носилки на землю, они сели рядом. Убитый был накрыт шинелью, и оторванные ступни ног лежали здесь же, на носилках. Хейно спрятал их под шинель.
Он вообще-то не церемонился с покойниками, но с Сундстрёмом обращался так, точно тот все еще был живой. Почему-то его смерть особенно глубоко потрясла Хейно.
Прерывающимся голосом он оказал:
— Ужасная судьба… погибнуть именно теперь, когда бой кончился и нас отзывают на отдых. И погибнуть от своих же!.. Я, наверно, никогда не забуду, как он умирал. Все время был в сознании. Хотя у него еще и в животе застрял осколок. Но он мне даже не сказал об этом.
Ниеминен только вздохнул, а Хейно взволнованно продолжал:
— Порой он, правда, заговаривался. Вдруг, понимаешь, спрашивает меня: «Что же медлит перо — вместо пушек?» Откуда такой бред?
Ниеминен лег на спину и смотрел в темнеющую небесную высь, где уже мерцала одинокая звезда. Он вспомнил, что Кауппинен говорил ему незадолго до смерти, и покачал головой.
— Нет, он, видно, не бредил. Я знаю. Когда-то он говорил Кауппинену, что независимость Финляндии, понимаешь ли, не в пушках, а на кончике пера. То есть что нам не пушками надо действовать, а вести переговоры^ договариваться. Так, по крайней мере, я понял Кауппинена.
Хейно вздохнул:
— Это верно сказано. Я всегда так считал. Но наши господа в договоры не верят. Они, черт бы их побрал, до того твердолобые и упрямые, что пока у них есть хоть один солдат, они будут пыжиться и лезть на рожон. Им и горя мало, хоть бы всех нас перебили. А сами удерут, ну хотя бы в Швецию, и будут там искать новое пушечное мясо.
— Да, так и Реска говорил, — тихо сказал Ниеминен.
Они помолчали. Хейно закурил и достал письма Сундстрёма.
— Вот, оказывается, у него было заготовлено письмо для нас. А другое — домой. Просил, чтоб только не отправляли по почте… На этом, что для нас, написано «Товарищам».
— Ниеминен вскочил и протянул руку. Ну, покажи! — Он схватил письмо и с волнением разглядывал его. — Вскроем?
Хейно взглянул на носилки и покачал головой.
