Они прочли письмо Сундстрёма, написанное для них, и изумились. Оказывается, Сундстрём собирался уйти в лесную гвардию! «Независимость Финляндии не в пушках, — писал он, повторяя свои же слова, — а на кончике пера. Иначе говоря: заключив мир, мы сохраним и независимость. Ибо независимости нашей никто не угрожал. Теперь надо поторопиться. Время не терпит. Чем больше солдат уйдет в лесную гвардию, тем скорее господа возьмутся за перо».
Сначала Ниеминен рассердился:
— Трам-тарарам! А мы еще тащили его на себе, вон какой путь! Надо было оставить его там, пусть его свои хоронят!
Но Хейно эти слова разозлили, и он сразу же накинулся на Ниеминена:
— Да, конечно! Вот он уже и не свой, когда погиб, да еще погиб-то от финской бомбы! Конечно, он тебе чужой, раз у него была собственная голова на плечах! Так и я, по-твоему, рюсся, если скажу, что мы воюем напрасно! Неужели ты, чурбан этакий, до сих пор еще в этом не убедился?
Ниеминен ничего не смог ответить, потому что он и сам уже начал понимать, что война действительно проиграна. «Если уж главная оборонительная линия не выдержала, так чего ж теперь ждать», — невесело подумал он.
Но не потому он сердился. Он всегда презирал дезертиров, считая их жалкими трусами. Но ведь Сундстрём не был трусом! И все же хотел сбежать. Все обдумал и рассчитал. Знал, что его могут расстрелять. И все-таки собирался!
И вдруг намерение Сундстрёма представилось ему в другом свете. Ниеминен вспомнил, что и ему приходила мысль бросить все и податься прочь. Но тогда за этим была лишь горечь разочарования да инстинкт самосохранения. У Сундстрёма были совсем другие мотивы. Поэтому Ниеминен стал понемногу отступаться от своих слов, оправдывать Сундстрёма:
— Бог с ним, каждый поступает, как знает. Во всяком случае, он не был трусом, как Куусисто. Где он сейчас, интересно знать?
При упоминании о Куусисто, Хейно крепко выругался. Он до сих пор не мог себе простить, что позволил ему улизнуть.
Больше они не касались этой темы. Старались не говорить и о погибших. Мало-помалу привыкли к новым, странным условиям жизни «около штаба». Хейно выбрал место для ночлега на чердаке пустого дома.
— Там мы сможем спокойно отоспаться. Я так устал, что готов спать двое суток подряд.
И он не ошибся. Они только забегали на кухню, брали полагающиеся им порции и забирались опять на свой чердак. И спали всласть. Казалось, они могли спать без конца. В первые дни их кормили почти одним мясом, так как снабженцы зарезали и пустили в котел оставшуюся после эвакуации гражданского населения скотину. Но потом эта обжорка кончилась, и настал черед жидкой кашицы из гороховой муки. Она была довольно противна на вкус и на цвет, так что даже Хейно ел через силу и раза два выплеснул всю свою порцию на землю.
Сидя на своем чердаке, они разговаривали всегда вполголоса, так как в глубине души таился страх, что, едва лишь их место пребывания обнаружат, придется снова отправляться на передовую. Оттуда долетал могучий гул канонады. За Вуоксой было оставлено предмостное укрепление, и вот на него-то противник и направлял свои яростные атаки.
Однажды утром они проснулись от окрика:
— Подъем, ребята! Ступайте сперва подкрепитесь чайком, да поехали!
В открытый люк чердака заглядывал с приставной лестницы толстый, лысый сержант. Очевидно, какой-то из командиров орудий, незнакомый им. Особенностью противотанкового дивизиона было то, что его орудия, разбросанные по фронту целой армии, действовали самостоятельно, поэтому люди друг с другом не встречались и каждый знал только свой взвод. Хейно насилу продрал глаза и крикнул, не поднимая головы:
— А ну, катись ко всем чертям!
— Хэ, уж больно далеко, долго добираться, — попытался отшутиться сержант. Но Хейно было не до шуток:
— Если ты не исчезнешь, я тебя туда в два счета отправлю!
Ниеминен приоткрыл один глаз и спросил:
— Слушай, чего тебе от нас надо? Мы отсюда никуда не пойдем.
Сержант добродушно улыбнулся:
— Это уж ваше дело, а не мое. Как хотите, так и поступайте. Капитан только велел вам передать. Машина отправляется через час.
— Куда отправляется?
— На передовую, конечно. Неужто в тыл.
Он сказал это тоже для юмора, но юмор вещь опасная. Хейно достал из-за головы автомат:
— Ты, сволочь, еще хихикаешь?..
Сержанта словно ветром сдуло. Хейно и Ниеминен прислушались, как он улепетывает, и невесело взглянули друг на друга.
— Что это он упомянул капитана? — спросил Ниеминен.
— Говорит, капитан приказал.
— Черт побери… что же нам делать?
— Спать, — спокойно ответил Хейно, укладываясь поудобнее. — Я, во всяком случае, никуда не поеду. Хорошо нашему капитану командовать, не самому ведь идти, но я тоже с места не тронусь.
Ниеминена все же беспокоил приказ капитана. Суокас не терпит неповиновения. Может и под трибунал отдать. «Неужели, черт возьми, кроме нас, уже некого послать?»
Все-таки он достал портянки и начал обуваться. — Хейно косо поглядывал на него, скривив губы, и наконец насмешливо спросил:
— Что, старина, поджилки затряслись? Или опять военная дурь в башку ударила?
— Пойду к капитану и скажу, что мы еще не можем никуда двинуться.
