Острый щебень на дорожке колол босые ноги, Аленика прыгнула на траву и побежала к забору из металлических прутьев. Крики стражников раздавались уже совсем близко, но девушка старалась не думать об этом. Ухватившись за прутья, она подтянулась, и со звериной ловкостью взобралась наверх.
Прохожие, мирно гуляющие на главной площади, в изумлении наблюдали за тем, как нелюдь в грязной тюремной одежде и с распухшим лицом перелезает через высокий забор.
Тюремщики были в двадцати метрах, когда Аленика спрыгнула на оживленную площадь: высота ей была не страшна, все детство она провела на кронах деревьев. Пока она прыгала, одна из пуль с лязгом врезалась в прут и отлетела в сторону, вторая пуля просвистела над головой девушки.
Только оказавшись внизу, она побежала вперед. Испуганные люди расступались перед ней, освобождая дорогу.
Сперва девушка побежала к ближайшему переулку, в голове все стучали неразборчивые мысли: куда бежать? Где спрятаться?… И тут словно озарение мелькнуло название: Охотничий перекресток. Совсем рядом с книжной лавкой, где она несколько раз покупала сборники стихов.
Девушка развернулась в прыжке и побежала в другую сторону. Она не чувствовала ни усталости, ни боли в сбитых о камни мостовой ногах. Она забыла обо всем на свете, кроме того, что ее должен ждать черный колесник.
Стражники, скучающе патрулирующие главную площадь, уже опомнились и гнались за беглянкой, но секунды, которые потребовались им на то, чтобы понять, что происходит, дали Аленике возможность уйти достаточно далеко.
Теперь на ней не было ни тесного платья, ни шнурованных ботинок с каблуками, и тело, годами сжимаемое плотными тканями, быстро вспоминало прежнюю грацию. Двигаясь ловко, словно куница, Аленика уходила все дальше и дальше, отпрыгивая от пуль, словно путающий следы заяц.
Она не помнила, как добралась до перекрестка, но в памяти отпечаталась дверь колесника. Машина уже начала двигаться, когда девушка была рядом, и нелюдь прыгнула в открытую дверь со скоростью летящей в гнездо птицы.
Стражники были уже близко, но машину им было не догнать, а через минуту черный колесник свернул на самую оживленную дорогу Нейвера, где тут же затерялся среди десятков точно таких же.
Аленика забилась в дальний угол сиденья, она тяжело дышала, с трудом осознавая случившееся.
Вдруг она ощутила на себе чьи-то руки, тут же вскинулась и зарычала, но знакомый голос заставил ее прекратить.
– Это я, Есень! – проговорил бард, успокаивающе обнимая нелюдь. – Тише! Тише!… Все хорошо. Теперь все хорошо.
Всхлипнув, Аленика прижалась к толстому музыканту.
Бард гладил ее по спине и обрезанным волосам, его сердце бешено колотилось, а на глаза наворачивались слезы. Они провели так несколько минут, пока дыхание Аленики не стало немного ровнее.
– Тебе нужно переодеться, – проговорил тогда Есень. – Вот, мы с Акивой нашли тебе вещи. Давай, девочка, у нас так мало времени!
Аленика с трудом отодвинулась от барда и утерла слезы. Она рассеяно взглянула на протянутый ей мешок с одеждой и только теперь осознала страшную вещь.
– Валдис… – пробормотала она, беспомощно глядя на то, как за окном колесника проносятся дома Верхнего города. С каждой секундой они уезжали все дальше и дальше от тюрьмы. – Он же… мы забыли его!…
– Нет-нет, все по плану, – сиплым голосом проговорил Есень, укладывая мешок ей в руки. – Переодевайся скорее… Я не смотрю, не бойся.
Дрожащими руками Аленика вынула из мешка вещи и стала стягивать с себя грубую тюремную одежду: длинную рубаху и штаны на завязках.
Есень тем временем отвернулся к другому окну. Он сидел, стиснув пальцами рот, его глаза были широко раскрыты и полны слез: бард бросал все силы на то, чтобы унять их, но не мог. Он надеялся, – вытягивал эту надежду клещами из потаенных уголков души, – что воин выбрался из тюрьмы и затаился в одном из переулков. Однако голос, который Есень всеми силами старался заглушить, все же нашептывал страшную правду.
Быстрым движением музыкант утер слезы пухлой рукой и взглянул на нелюдь.
Стройная фигура, покрытая расплывшимися лиловыми синяками, изгибалась, влезая в мужскую рубашку. Есень поспешил снова отвернуться.
– Тебя ждет Свист, он лесничий, – объяснил бард, когда Аленика переоделась. – Он отведет тебя в лес, укроет у себя на несколько месяцев. Акива подкопит денег и передаст тебе через него, ты сможешь уехать, куда захочешь.
– А Валдис? Он придет туда? – спросила Аленика, смотря на Есеня по-детски наивными глазами. У музыканта защемило сердце, он почувствовал, что вот-вот расплачется, но взял себя в руки.
– Ему нельзя будет видеться с тобой, ты ведь понимаешь. Он заляжет на дно и…
Но в этот раз дар красноречия отказал ему: голос все-таки дрогнул. Эта маленькая деталь не укрылось от нелюди, она медленно покачала головой, словно заставляя барда прекратить врать. Она вспомнила выстрелы.
– Нет… нет, боги, только не это! – простонала она, обхватывая руками оплывшее лицо. – Нет!…
Она закричала, и Есень поспешил обнять ее, успокаивая.
– Тише, ради всех богов!… Тише, девочка!…
– Я не верю… он не мог… он выбрался!…