– Эй, одиночки долго живут, – предостерегла ее леннай, вновь улегшись ровно. Свист принялся за работу, потому голос Каэлиры звучал сдавленно и временами дрожал. – Деньги-то ты, может, и добудешь, но через раз, через два потратить их тебе уже не дадут, понимаешь? Все друг за друга, у кого друзья покрепче, те и стоят у руля. Если согласишься к Болду пойти, таких людей узнаешь, которые поважнее самого короля будут. Они и научат, и защитят, и помогут… Ты подумай, я не тороплю.
– На твоем месте я бы взял свои слова назад, Эл, – неожиданно серьезно предостерег Свист. – Девица чокнутая. Это ее обвинили в поджоге того особняка.
Аленика нахмурилась. Свист прекрасно знал, что это не она подожгла особняк. И она не была чокнутой.
– Да будь она хоть сам Истэка Демонтин, Свист! – воскликнула Каэлира. – Она сперла корону Нашера из церкви, не взломав ни одного замка и не оставив следов, все остальное – сущие мелочи!
– Откуда ты знаешь его имя? – спросила Аленика, резко повернувшись к лесной нелюди.
– Нашера-то? А кто его не знает? Он вообще-то король Нейвера! – фыркнула та.
– Я не о нем, – проговорила нелюдь, не сводя настороженного взгляда с наемницы.
– Значит, Демонтин, – усмехнулась Эл. Выражение лица ушастой ее позабавило: словно гончая, почуявшая кровь. – Я знаю немного. Ему двести с чем-то, он чокнутый психопат, которого держали девяноста лет в темницах церкви. Когда сбежал оттуда, он жег города, словно сам дьявол. Десятки тысяч душ отправились к Клевору, прежде чем он угомонился. Я еще от мамки это слышала. А где-то год назад его искал один мой знакомый, так что, кажется, это исчадие ада еще живо.
– И кто этот знакомый? – спросила Аленика, насторожившись.
– Сейчас-то? – нелюдь хмыкнула. – Сейчас он горстка грязи. То ли он нашел этого Демонтина, то ли друзья у него оказались недостаточно хорошие. Или и то, и другое сразу, если ты меня понимаешь.
Аленика поняла.
В покоях ярчайшего огня был тихо. Ева сидела на подоконнике и не сводил глаз с замершего посреди комнаты царя, с письма, которое он все еще держал в руке.
Когда утром один из слуг принес Еве конверт, она удивилась: никто никогда не писал ей с материка, все старые друзья либо давно забыли о ее существовании, либо погибли в очередном сомнительном предприятии. На бумаге не было печати, не было даже марки, оно попало на Охмарагу через торговое судно и передавалось из рук в руки рабами, пока личный слуга Евы не вручил его той, кому оно предназначалось.
Когда Ева прочитала письмо, вложенное в конверт, в первый раз, у нее потемнело в глазах. Это было послание от Вольги – спустя почти полгода он смог добраться до порта в Рашемии и написать оттуда единственной, на кого еще мог надеяться.
Он описал все свои злоключения, рассказал о том, как утратил стихию огня и о том, как собственные люди нашли его спустя три месяца, но не пожелали признавать в нем царевича.
То, о чем писал Вольга, было невероятно, найти его уже отчаялись, письмо могло быть подделкой. Когда Ева читала, ее душила ярость: кто посмел решиться на подобную насмешку!? Однако, когда дошла до последней строки, женщина вскрикнула.
Короткий испуганный крик. Мир пошатнулся, и Ева опустилась на подоконник, зажимая рот дрожащей рукой.
В конце письма вместо печати царевича Охмараги была нарисована птичка. Такая небольшая дурацкая птичка, которую Ева учила его рисовать еще в детстве, когда они только встретились. Это был их тайный символ.
Когда к ней подошел встревоженный Златомир, женщина уже перечитала письмо. Она молча протянула бумагу царю, внимательно следя за тем, как меняются точеные черты угольно-черного лица.
– Это писал он, – сказала Ева, когда поняла, что Златомир дошел до конца. – Это правда. Он жив!
Ее голос дрожал от избытка чувств. Вольга, которого она считала своим сыном, – своим погибшим сыном, – воскрес из мертвых. Ей полагалось носиться по всему дворцу от счастья и обливаться слезами радости, но вместо этого Ева утихла в ожидании: судьба царевича все еще не была решена.