По молодости Нана и сама была не цветочек – ох и выл же ее наставник иными вечерами, и палками ее колотил, и матом крыл, а ей до старого дурака дел не было, творила, что вздумается. Все это лет в семьдесят само потом как-то улеглось, но, видимо, судьба решила припомнить ей на старости лет дурь молодости, и послала в наказание синее чучело. И хотя знахарке даром не сдался ни чужак, ни его благодарность, – Нана вылечила бы его, даже если бы он сам того не хотел, уж таков был ее путь в этой жизни, – иной раз руки так и тянулись к кочерге или венику, чтобы хорошенько огреть заносчивого гада.
Сейчас, сидя за своим столом и перебирая сушеные травы, Нана думала о том, что наглый гость слишком уж залежался на печи. Старуха видела, что к постели его привязывает уже не болезнь, а некое неведомое ей горе.
Знахарка знала, что далеко-далеко и впрямь есть страна, где живут люди, которые делят свои тела напополам со стихиями. И хотя Вольга ничего о себе не говорил, старушка догадывалась, что, раз он так далеко от дома, не обошлось без беды – и беды пострашнее, чем ночь один на один с волчьей стаей.
В голову знахарке давно пришла одна мысль, однако только теперь Нана приняла окончательное решение.
– Дуй вниз, бока все уже отлежал пади, – проворчала она, ловко распутывая очередной пучок трав. – Мне поможешь.
– Сама справишься, – огрызнулся нелюдь, поворачиваясь к знахарке спиной.
– Кочергой захотел? – сурово прикрикнула Нана, нахмурив пушистые седые брови. – Слезай живо, сказала! Хватит валяться.
Кочергой по лопаткам Вольга уже получал, потому, покрывая старуху охмаражскими проклятьями, как можно медленнее слез вниз и поплелся к столу.
– Да осторожней там, не помни! И так после твоих выкрутасов ничего не осталось.
Нелюдь издал глубокий грудной рык, едва удерживаясь от того, чтобы не скомкать в пыль сухой пучок вонючей травы. Однако в конце концов он все же взял себя в руки и, ухватив тоненький узелок веревки острым когтями, принялся развязывать его, а затем стал искать подгнившие стебельки.
– Пора бы тебе уж и на свет божий выходить начать, – заметила Нана спустя время. – Иль ты всю жизь на печи проваляться надумал?
Вольга не ответил, даже изогнутым острым ухом не повел. Он перевязал пучок с сухой травой и принялся за следующий, и в каждом его движении сквозил немой упрек старухе, которая заставила его величество возиться в грязной вонючей траве.
– Я вот что надумала: ты к Духову Дню совсем окрепнешь. Пойдешь со мной на север, мне туда по делу нужно важному. Деревенских взять не могу, а одной тяжело стало добираться. Поможешь, а там хоть до лета на печи лежи.
– Я никуда не выйду, – бросил Волга, нахмурившись.
– Брось, оденем тебя потеплее, никакой мороз не будет страшен! Тебе наша мастерица шубу сошьет, хоть в снегу спи, не замерзнешь.
– Отоспался уже.
– Я вот что еще подумала, – продолжила Нана. – Уж не знаю, что с тобой такое приключилось, но вижу, что не все вылечить могу.
– Да ты и птицы подбитой не вылечишь… – фыркнул нелюдь, за что тут же получил пучком травы в голову.
– Я-то пусть и не вылечу, но подруги мои давние помочь могут! – проговорила Нана, хмурясь. – Каждый Духов День я к ним хожу, чтобы наперед для сельчан все беды выведать. К ведуньям многие ходят, да не всех они у себя принимают, а за тебя, так и быть, словечко замолвлю. Авось помогут тебе с твоей бедой.
– Уж не про Ковен ли ты болтаешь? – спросил Вольга, удивленно взглянув на старуху. Впервые за все время взгляд нелюдя оживился.
– Иные и Ковеном их называют, – кивнула знахарка. – Слыхал про них?
– Слышал кое-что.
Вольга отстранился от стола и задумчиво поглядел куда-то в сторону. Забывшись в мыслях, он зарылся рукой в свои чудные белые волосы.
Когда очнулся в избе, сенари с трудом смог вспомнить, что с ним случилось, а когда вспомнил, да отыскал в избе зеркальце, в котором увидел свое новое лицо, едва не лишился рассудка. И дело было вовсе не в уродливых шрамах и жутких черных швах.
Его, Вольгу, лучшего охотника, первенца самого Златомира, поистине ярчайшего огня Охмараги, – его, наследного царевича, превратили в сына ветра! В никчемного, бесполезного сына ветра, чьей стихией только мух вокруг гонять! О, как он был зол! Попадись ему тогда проклятый ангел, царевич бы оторвал ему оба крыла и руки заодно! Однако ангела рядом не было, только вонючая уродливая старуха и дряхлая изба, заваленная бесполезным хламом.
Когда ярость утихла, вернулась боль в груди и жжение от ран, оставленных волчьими когтями и зубами. Болезнь еще долго припоминала сенари эту вспышку ярости, однако в конце концов все же отступила.